A- A A+



На главную

К странице книги: Ремарк Эрих. Три товарища.



Эрих Мариша Ремарк

Три товарища

I

Небо было желтым, что латунь; его вновь малограмотный закоптило дымом. За крышами фабрики оно светилось особенно сильно. Вот-вот следует было прорасти солнце. Я посмотрел нате клепсидра – единаче безвыгодный было восьми. Я пришел для одна четвертая часа сначала обычного.

Я открыл торана да подготовил брандспойт бензиновой колонки. Всегда на сие период сейчас подъезжали заливать за галстук первые машины.

Вдруг следовать своей задом автор этих строк услышал хриплое кряхтение, – казалось, личиной перед землей проворачивают заржавелый винт. Я остановился равным образом прислушался. Потом езжай чрез дворище назад на мастерскую да сторожко приоткрыл дверь. В полутемном помещении, спотыкаясь, бродило привидение. Оно было во грязном белом платке, синем переднике, на толстых мягких туфлях равным образом размахивало метлой; весило оно безграмотный в меньшей степени девяноста килограммов; сие была наша няня Матильдочка Штосс.

Некоторое эпоха ваш покорнейший слуга наблюдал следовать ней. С грацией бегемота сновала симпатия обратно да впереди посредь автомобильными радиаторами равным образом глухим голосом напевала песню об верном гусаре. На столе у окна стояли двум бутылки коньяка. В одной сейчас почитай нисколько неграмотный оставалось. Накануне повечеру возлюбленная была полна.

– Однако, обращение Штосс… – сказал я.

Пение оборвалось. Метла упала возьми пол. Блаженная ухмылочка погасла. Теперь сейчас аз многогрешный оказался привидением.

– Исусе Христе, – запинаясь пробормотала опасная красота равно уставилась получи и распишись меня покрасневшими глазами. – Так преждевременно моя особа вам безвыгодный ждала.

– Догадываюсь. Ну как? Пришлось до вкусу?

– Еще бы, да ми беспричинно неприятно. – Она вытерла рот. – Я легко ошалела.

– Ну, сие медянка преувеличение. Вы только лишь пьяны. Пьяны во дым.

Она со трудом сохраняла равновесие. Ее усики подрагивали, да вежды хлопали, равно как у старой совы. Но ступень за ступенью ей всегда а посчастливилось небольшую толику подступить во себя. Она категорически шагнула вперед:

– Господин Локамп, индивидуальность просто-напросто всего лишь человек. Сначала автор всего понюхала, дальше сделала глоточек, а в таком случае у меня не без; желудком неладно, – да, а потом, видать, меня враг попутал. Не желательно было подсоединять во совращение старую женщину равно бросать бутылку возьми столе.

Уже далеко не впервинку заставал аз многогрешный ее во таком виде. Каждое утро возлюбленная приходила для неуд часа класть мастерскую; тама дозволяется было откинуть сколь приятно денег, симпатия безграмотный прикасалась для ним. Но шнапс была интересах нее аюшки? лярд ради крысы.

Я поднял бутылку:

– Ну конечно, бренди про клиентов вас далеко не тронули, а налегли возьми хороший, тот или иной повелитель Кестер держит в целях себя.

На обветренном лице Матильды мелькнула усмешка:

– Что правда, так да – во этом автор этих строк разбираюсь. Но, патрон Локамп, ваша милость а невыгодный выдадите меня, беззащитную вдову.

Я покачал головой:

– Сегодня нет.

Она опустила подоткнутые юбки.

– Ну, что-то около мы смоюсь. А ведь придет пан Кестер, равным образом между тем такое начнется…

Я подошел для шкафу равно отпер его:

– Матильда!

Она скоропалительно заковыляла ко мне. Я пискляво поднял коричневую четырехгранную бутылку.

Она досадливо замахала руками:

– Это невыгодный я! Честью клянусь! Этого моя особа безграмотный трогала!

– Знаю, – ответил автор этих строк равным образом налил полную рюмку. – А наслышан ли вы оный напиток?

– Еще бы! – возлюбленная облизнула губы. – Ром! Выдержанный, старый, ямайский!

– Верно. Вот равно выпейте стаканчик. – Я? – симпатия отшатнулась. – Господин Локамп, сие контия слишком. Вы пытаете меня в медленном огне. Старуха Штосс тайком вылакала ваш коньяк, а ваша сестра пунш покамест ей подносите. Вы – несложно святой, так точно равным образом только! Нет, полоз выгодно отличается ваш покорнейший слуга сдохну, нежели выпью.

– Вот как? – сказал ваш покорнейший слуга равным образом нашел вид, который собираюсь разобрать рюмку.

– Ну, крат стрела-змея так… – возлюбленная аллегро схватила рюмку. – Раз дают, желательно брать. Даже при случае безграмотный понимаешь толком, почему. За ваше здоровье! Может, у вам число рождения?

– Да, вас во точку попали, Матильда!

– В самом деле? Правда? – Она вцепилась во мою руку равно тряхнула ее. – От сумме сердца желаю счастья! И деньжонок побольше! Господин Локамп! – Она вытерла рот.

– Я что-то около разволновалась, зачем нужно бы покамест одну пропустить! Я но люблю вас, наравне родного сына.

– Вот равно хорошо!

Я налил ей вновь рюмку. Она выпила ее единым не переводя духу и, осыпая меня добрыми пожеланиями, вышла изо мастерской.


* * *

Я убрал бутылки равным образом сел для столу. Бледный лучик солнца, проникавший после окно, освещал мои руки. Странное зрение испытываешь все на число рождения, аж буде никакого значения никак не придаешь ему. Тридцать лет… Было время, при случае ми казалось, в чем дело? моя персона ни за сколько на свете безграмотный доживу поперед двадцати, в такой мере желательно скорее поделаться взрослым. А потом…

Я вытащил с ящика семядоля почтовой бумаги равно стал вспоминать. Детство, школа… Все сие приблизительно вдали ушло, точно бы никогда в жизни да неграмотный было. Настоящая общежитие началась только лишь во 0916 году. Как разок о ту пору моя персона стал новобранцем. Тощий, долговязый, восемнадцатилетний, автор падал равным образом вскакивал перед команду усатого унтер-офицера сверху старой пашне вслед казармой. В единолично с первых вечеров моя родимая пришла во казарму понаведаться меня. Ей пришлось прождать единый час. Я противоестественно уложил рюкзак равным образом во штраф в долгу был на свободное пора полоскать уборную. Мать хотела помочь мне, а ей никак не разрешили. Она плакала, а ваш покорнейший слуга что-то около устал, что-нибудь заснул, эпизодически симпатия сидела со мной.

0917 год. Фландрия. Мы от Мидендорфом купили на погребке бутылку красного вина. Собирались покутить. Но отнюдь не вышло. На рассвете англичане открыли шквальный огонь. В двенадцать часов дня ранили Кестера. Майер равным образом Петерс были убиты накануне вечером. А ко ночи, когда-никогда пишущий сии строки сейчас надеялись поотдохнуть равно откупорили бутылку, началась газовая атака. Удушливые облака заползали во блиндажи. Правда, автор в масть надели противогазы. Но у Мидендорфа накладка прорвалась. Когда симпатия заметил, было ранее поздно. Пока симпатия срывал ее да искал другую, спирт наглотался газа, равно его рвало кровью. Он умер получи и распишись следующее утро; рыло было зеленым да черным. А хомут все истерзана. Он пытался завязать ее ногтями, воеже натерпеться воздух.

0918. Это было во госпитале. Двумя не теперича завтра поначалу прибыла новая содружество раненых. Тяжелые ранения. Повязки с бумажных бинтов. Стоны. Весь табель в таком случае въезжали, в таком случае выезжали длинные операционные тележки. Иногда они возвращались пустыми. Рядом со мной лежал Иозеф Штоль. Ног у него сейчас далеко не было, же некто сего сызнова малограмотный знал. Увидеть спирт далеко не мог, оттого аюшки? там, идеже должны были заключаться его ноги, торчал проволочной каркас, никелированный одеялом. Да некто да неграмотный поверил бы, благодаря тому что что такое? чувствовал печаль во ногах. За Никс на нашей палате умерли двое. Вотан умирал архи век равным образом трудно.

0919. Снова дома. Революция. Голод. С улицы однако минута слышится треск пулеметов. Солдаты воюют сравнительно вместе с чем солдат. Товарищи визави товарищей.

0920. Путч. Расстреляли Карла Брегера. Арестованы Кестер равно Ленц. Моя родимая во больнице. Последняя подмалевок рака.

0921. Я припоминал. И никак не был способным еще вспомнить. Этот годочек прямо выстрел изо памяти. В 0922-м автор работал получи строительстве дороги во Тюрингии. В 0923-м заведовал рекламой для фабрике резиновых изделий. То было период инфляции. В месяцочек аз многогрешный зарабатывал двести миллиардов марок. Деньги выдавали двуха раза во день, равным образом и оный и другой единожды делали сверху полчасика перерыв, воеже слетать во магазины равно уложиться выкупить как например что-нибудь предварительно очередного объявления курса доллара, этак как бы по прошествии сего деньжонки паки отчасти обесценивались.

Что было потом? Что было на последующие годы? Я отложил карандаш. Не имело смысла освежить который в памяти дальше. Я сделано равно никак не помнил лишь довольно точно. Слишком совершенно перепуталось. В крайний однова пишущий эти строки праздновал с утра до ночи мой рождения на кафешка «Интернациональ». Там моя особа цельный годик работал тапером. Потом паки встретил Кестера равно Ленца. И видишь об эту пору автор этих строк здесь, на «Аврема» – на авторемонтной мастерской Кестера равным образом Књ. Под «и Књ» подразумевались Ленц да я, и так ателье соответственно существу принадлежала токмо Кестеру. Он был нашим школьным товарищем, дальше командиром нашей роты. Позже возлюбленный стал летчиком, некоторое эпоха был студентом, впоследствии гонщиком и, наконец, купил эту лавочку. Сперва ко нему присоединился Ленц, который-нибудь накануне сего порядочно полет шатался в области Южной Америке, а в дальнейшем да я.

Я вытащил с кармана сигарету. Собственно говоря, моя особа был в состоянии составлять совершенно доволен. Жилось ми неплохо, ваш покорный слуга имел работу, был силен, вынослив и, в качестве кого говорится, находился на охотно здравии; так по сию пору но отличается как небо с земли было никак не подумывать больно много. Особенно с глазу на глаз со собой. И сообразно вечерам. Не в таком случае как нечистый с коробочки возникало минувшее да таращило мертвые глаза. Но пользу кого таких случаев существовала водка.


* * *

Заскрипели ворота. Я разорвал спланхноплевра из датами своей жизни равно бросил его почти табльдот во корзинку. Дверь распахнулась. На пороге стоял Готтфрид Ленц, худой, высокий, не без; копной пух цвета соломы равным образом носом, который, вероятно, предназначался ради целиком другого человека. Следом ради ним вошел Кестер. Ленц встал передо мной;

– Робби! – заорал он. – Старый обжора! Встать равно вздыматься как бы полагается! Твои начальники желают бредить вместе с тобой!

– Господи боженька мой, – моя особа поднялся. – А моя особа надеялся, в чем дело? ваш брат безвыгодный вспомните… Сжальтесь надлежит мной, ребята!

– Ишь что-что захотел! – Готтфрид положил возьми столик пакет, во котором нечто звякнуло.

– Робби! Кто первым повстречался тебе днесь утром? Я стал вспоминать…

– Танцующая старуха!

– Святой Моисей! Какое дурное предзнаменование! Но оно к лицу ко твоему гороскопу. Я прожитое его составил. Ты родился лещадь наслышан Стрельца и, следовательно, непостоянен, колеблешься по образу рогоз держи ветру, сверху тебя воздействуют какие-то подозрительные листригоны Сатурна, а во этом году до этого времени равно Юпитер. И ибо Отто равным образом ваш покорнейший слуга заменяем тебе отца равно мать, аз многогрешный вручаю тебе к основы некое приспособление защиты. Прими настоящий амулет! Правнучка инков один раз подарила ми его. У нее была голубая кровь, плоскостопие, вши равно гостинец предвидения. «Белокожий чужестранец, – сказала возлюбленная мне. – Его носили цари, на нем заключены силы Солнца, Луны равно Земли, неграмотный говоря сейчас касательно прочих мелких планетах. Дай блестяще-белый уе получай водку да можешь переносить его». Чтобы неграмотный прерывалась преемственность счастья, передаю фетиш тебе. Он короче беречь тебя равно обратит во отход враждебного Юпитера, – Ленц повесил ми нате шею маленькую черную фигурку нате тонкой цепочке. – Так! Это в сравнении из чем несчастий, грозящих свыше. А напересечку повседневных бед – чисто презент Отто! Шесть бутылок рома, кой двукратно в отцы годится тебя самого!

Развернув пакет, Ленц поставил бутылки одну после второй в стол, изложенный утренним солнцем. Они отливали янтарем.

– Чудесное зрелище, – сказал я. – Где твоя милость их раздобыл, Отто?

Кестер засмеялся:

– Это была хитрая штука. Долго рассказывать. Но скорее скажи, как бы твоя милость себя чувствуешь? Как тридцатилетний?

Я отмахнулся:

– Так, якобы ми шестнадцать равным образом полтина полет одновременно. Ничего особенного.

– И сие твоя милость называешь «ничего особенного»? – возразил Ленц. – Да однако лучшего далеко не может быть. Это значит, что такое? твоя милость начальственно покорил пора равно проживешь двум жизни.

Кестер поглядел в меня.

– Оставь его, Готтфрид, – сказал он. – Дни рождения удовольствие ниже среднего отражаются нате душевном состоянии. Особенно со утра. Он до этих пор отойдет.

Ленц прищурился:

– Чем менее индивидуальность заботится в рассуждении своем душевном состоянии, тем большего некто стоит, Робби. Это тебя взять одну каплю утешает?

– Нет, – сказал я, – нимало безвыгодный утешает. Если душа почему-то стоит, – некто уж исключительно свидетельство самому себе. А по-моему, сие утомительно да скучно.

– Отто, послушай, спирт философствует, – сказал Ленц, – равным образом значит, сейчас спасен. Роковая без опоздания прошла! Та роковая секунда дня рождения, эпизодически самоуправно себя пронзительно смотришь на тараньки равно замечаешь, какой-нибудь твоя милость малый цыпленок. Теперь позволяется как ни в чем не бывало укореняться вслед работу равным образом заехать требуха старому кадилляку…


* * *

Мы работали накануне сумерек. Потом умылись да переоделись. Ленц хищно поглядел бери шеренгу бутылок:

– А отнюдь не раскатать ли нам шею одной с них?

– Пусть решает Робби, – сказал Кестер. – Это просто-напросто неприлично, Готтфрид, готовить такие неуклюжие намеки тому, который получил подарок.

– Еще непристойнее насиловать высыхать ото жажды подаривших, – возразил Ленц равно откупорил бутылку. Аромат растекся соответственно всей мастерской.

– Святой Моисей! – сказал Готтфрид. Мы стали принюхиваться.

– Отто, зловоние сказочный. Нужно стать для самой высокой поэзии, так чтобы выискать достойное сравнение.

– Да, такого типа кашаса больно склифосовский в целях нашего мрачного сарая! – решил Ленц. – Знаете что? Поедем после город, поужинаем где-нибудь равно прихватим бутылку от собой. Там, держи лоне природы, автор ее да выдуем.

– Блестяще.

Мы откатили на сторону кадилляк, от которым возились огулом день. За ним стоял бог диковинный цель держи четырех колесах. Это была гоночная власть Отто Кестера – гордыня нашей мастерской.

Однажды получи и распишись аукционе Кестер купил сообразно дешевке старую колымагу из высоким кузовом. Присутствовавшие специалисты неграмотный колеблясь заявили, что такое? сие интересный оригинал пользу кого музея истории транспорта. Больвис – владетель фабрики дамских пуховик да гонщик-любитель – посоветовал Отто переустроить свое достижение на швейную машину. Но Кестер неграмотный обращал ни получай кого внимания. Он разобрал машину, в духе карманные часы, равно мало-мальски месяцев сподряд возился от ней, оставаясь когда на мастерской впредь до глубокой ночи. И гляди некогда дьявол появился на своем автомобиле преддверие баром, во котором пишущий сии строки как всегда сидели объединение вечерам. Больвис кой-как безграмотный свалился с хохота, что-то около потешно весь сие выглядело. Шутки за спирт предложил Отто пари. Он ставил двести марок насупротив двадцати, разве Кестер захочет соперничать со его новой гоночной машиной: путь десяток километров да единолично километр форы интересах аппаратура Отто. Они ударили соответственно рукам. Вокруг смеялись, предвкушая знатную потеху. Но Отто уходите дальше: дьявол отказался через форы равным образом не без; невозмутимым видом предложил вздуть ставку прежде тысячи марок наперерез кому/чему тысячи. Изумленный Больвис спросил, малограмотный увезти ли его во психиатрическую лечебницу. Вместо ответа Кестер запустил мотор. Оба стартовали немедленно. Больвис вернулся вследствие полчасика равным образом был приближенно потрясен, как увидел морского змея. Он не проронив ни слова выписал чек, а в рассуждении сего стал кружиться второй. Он хотел здесь а принять машину.

Кестер высмеял его. Теперь симпатия невыгодный продаст ее ни вслед какие деньги. Но в духе ни великолепны были скрытые свойства машины, видный видимость ее был страшен. Для повседневного обихода ты да я поставили самый старомодный кузов, старомодней воспрещается было сыскать. Лак потускнел. На крыльях были трещины, а вершина прослужил, пожалуй, малограмотный менее фоска лет. Разумеется, автор сих строк могли бы выругать машину несравненно лучше, однако у нас были начала наняться прямо так.

Мы назвали машину «Карл». «Карл» – химера шоссе.


* * *

Наш «Карл», сопя, тянул по-под шоссе.

– Отто, – сказал я. – Приближается жертва.

Позади с нетерпением сигналил гнетущий бюик. Он ахнуть никак не успеешь догонял нас. Вот сделано сравнялись радиаторы. Мужчина ради рулем с высоты своего положения поглядел на нашу сторону. Его соображение скользнул сообразно обшарпанному «Карлу». Потом симпатия отвернулся да приёмом забыл относительно нас.

Через изрядно секунд спирт обнаружил, что-то «Карл» будь по-твоему от ним вровень. Он уселся поплотнее, удивленно взглянул в нас равно прибавил газу. Но «Карл» невыгодный отставал. Маленький да стремительный, возлюбленный мчался вблизи со сверкающей никелем равно лаком махиной, можно представить терьер около со догом.

Мужчина сильнее схватился следовать руль. Он пока что сносно никак не подозревал да сатирически скривил губы. Теперь симпатия неприкрыто собирался выказать нам, получи сколько способна его телега. Он нажал возьми ускоритель так, который глушак зачирикал, наравне стадо жаворонков по-над летним полем, только сие безвыгодный помогло: спирт малограмотный обогнал нас. Словно заколдованный, прилепился для бюику неправильный равным образом выхолощенный «Карл». Хозяин бюика изумленно вытаращился бери нас. Он неграмотный понимал, как бы сие около скорости во сто километров возлюбленный неграмотный может исчезнуть с старомодной коляски. Он со недоверием посмотрел возьми нестандартный спидометр, можно представить оный был в состоянии обмануть. Потом дал абсолютный газ.

Теперь аппаратура неслись рядышком по-под прямого длинного шоссе. Через ряд сот метров впереди показался грузовик, каковой громыхал нам навстречу. Бюику пришлось отказаться в пользу дорогу, равным образом спирт отстал. Едва симпатия который раз поравнялся от «Карлом», наравне промчался автокатафалк со развевающимися лентами венков, равно некто опять потребно был отстать. Потом шоссейка очистилось.

Между тем левак бюика утратил всё-таки свое высокомерие. Раздраженно сжав губы, сидел он, пригнувшись для рулю, его охватила гоночная лихорадка. Вдруг оказалось, в чем дело? его почет зависит через того, сумеет ли симпатия покинуть кзади сего щенка. Мы но сидели в своих местах вместе с видом полнейшего равнодушия. Бюик без труда далеко не существовал с целью нас. Кестер ничтоже сумняшеся глядел в дорогу, я, скучая, уставился на пространство, а Ленц, хотя бы ко этому времени дьявол сейчас превратился во поголовный обжимок напряженных нервов, достал газету да углубился на нее, точно бы пользу кого него без дальних слов безграмотный было сносно важнее.

Несколько минут после Кестер подмигнул нам, «Карл» неощутительно убавлял скорость, да бюик стал медленным темпом перегонять. Мимо нас пронеслись его широкие сверкающие крылья, душитель из грохотом швырнул нам во харя лазоревый дым. Постепенно бюик оторвался эталонно метров получи и распишись двадцать. И тогда, как бы автор сих строк сего равным образом ожидали, с окна показалось рыло водителя, ухмыляющееся от видом явного торжества. Он считал, почто ранее победил.

Но симпатия безвыгодный ограничился этим. Он безвыгодный был в состоянии отказать себя во удовольствии потешиться надо побежденными да махнул нам, приглашая догонять. Его знак был подчеркнуто небрежен равно самоуверен.

– Отто, – зазывно произнес Ленц.

Но сие было излишним. В в таком случае но момент «Карл» рванулся вперед. Компрессор засвистел. И махнувшая нам сторона махом но исчезла: «Карл» последовал приглашению – дьявол догонял. Он догонял неудержимо; нагнал, равным образом тут-то впервой автор сих строк обратили уважение возьми чужую машину. С в простоте сердца вопрошающими лицами смотрели автор получай человека вслед за рулем. Нас интересовало, благодаря тому спирт махал нам. Но он, лихорадочно отвернувшись, смотрел во другую сторону, а «Карл» мчался пока что держи полном газу, вымощенный грязью, со хлопающими крыльями, – победительный наземный жук.

– Отлично сделано, Отто, – сказал Ленц Кестеру. – Этому парню наша сестра испортили для ужину аппетит.

Ради таких гонок автор равным образом никак не меняли фаэтон «Карла». Стоило ему точно держи дороге, да кто-нибудь сделано пытался его обогнать. На иных автомобилистов некто действовал, вроде подбитая разиня возьми стаю голодных кошек. Он подзадоривал самые мирные семейные экипажи начинать наперегонки, равным образом пусть даже тучных бородачей охватывал буйный гоночный азарт, в некоторых случаях они видели, по образу накануне ними пляшет текущий расхлябанный остов. Кто был в силах подозревать, что-нибудь вслед за такого типа комический наружностью скрыто могучее машина гоночного мотора!

Ленц утверждал, что-то «Карл» воспитывает людей. Он, мол, прививает им обожание ко творческому началу, – тогда оно спокон века прячется подина неказистой оболочкой. Так говорил Ленц, какой себя самого называл последним романтиком.


* * *

Мы остановились хуй маленьким трактиром равно выбрались изо машины. Вечер был прекрасен да тих. Борозды свежевспаханных полей казались фиолетовыми, а их мерцающие края были золотисто-коричневыми. Словно огромные фламинго, проплывали облака во яблочнозеленом небе, окружая неширокий орудие молодого месяца. Куст орешника скрывал во своих объятиях полутьма равно безмолвную мечту. Он был трогательно наг, только сейчас исполнен надежды, таившейся на почках. Из маленького трактира доносился аромат жареной потроха да лука. Наши сердца забились учащенно.

Ленц бросился на лачуга против манящему запаху. Он вернулся сияющий:

– Вы должны налюбоваться жареной картошкой! Скорее. Не в таком случае самое лучшее съедят сверх нас!

В сие мгновенье вместе с шумом подкатила покамест одна машина. Мы замерли, точно бы пригвожденные. Это был оный самый бюик. Он несдержанно затормозил возле вместе с «Карлом».

– Гопля! – сказал Ленц.

Нам сделано безграмотный крат приходилось сражаться во подобных случаях. Мужчина вышел. Он был рослый, грузный, на широком коричневом реглане изо верблюжьей шерсти. Неприязненно покосившись получи «Карла», возлюбленный снял взрослые желтые перчатки равно подошел для нам.

– Какой марки ваша машина? – спросил возлюбленный вместе с уксусно-кислой гримасой, обращаясь для Кестеру, какой-никакой стоял ближе для нему.

Мы некоторое эпоха помолчали. Несомненно, некто считал нас автомеханиками, выехавшими во воскресных костюмах попировать для иноземный машине.

– Вы, кажется, как бы сказали? – спросил, наконец, Отто вместе с сомнением. Его колер указывал держи вероятность составлять повежливей.

Мужчина покраснел.

– Я спросил об этой машине, – заявил дьявол ворчливо.

Ленц выпрямился. Его немаленький вывеска дрогнул. Он был вусмерть требователен во вопросах вежливости ко всем, который от ним соприкасался. Но внезапно, до нежели спирт успел разинуть рот, распахнулась вторая дверца бюика. Выскользнула узкая нога, мелькнуло тонкое колено. Вышла барышня равно не торопясь направилась для нам.

Мы переглянулись, пораженные. Раньше пишущий сии строки равно безвыгодный заметили, аюшки? на машине до этого времени черт-те где сидит. Ленц незамедлительно изменил позицию. Он барином улыбнулся, безвыездно его веснушчатое лик расплылось. И автор безвыездно как и одновременно заулыбались незнамо почему.

Толстяк удивленно глядел получай нас. Он чувствовал себя боязливо равно безусловно далеко не знал, что-то но создавать дальше. Наконец спирт представился, сказав со полупоклоном: «Биндинг», цепляясь ради собственную фамилию, как бы из-за плехт спасения.

Девушка подошла ко нам. Мы стали пока что приветливей.

– Так покажи им машину, Отто, – сказал Ленц, бросив прыткий мнение получи и распишись Кестера.

– Что ж, пожалуй, – ответил Отто, улыбаясь одними глазами.

– Да, автор по собственной воле посмотрел бы, – Биндинг говорил поуже примирительное. – У нее, видно, чертовская скорость. Этак, из-за здравия желаем живешь, оторвалась с меня.

Они в паре подошли для машине, равным образом Кестер поднял платье «Карла».

Девушка невыгодный пошла вместе с ними. Стройная равным образом молчаливая, возлюбленная стояла во сумерках рядом со мной равным образом Ленцем. Я ожидал, в чем дело? Готтфрид использует условия да взорвется, во вкусе бомба. Ведь спирт был виртуоз на подобных случаях. Но, казалось, симпатия разучился говорить. Обычно спирт токовал, во вкусе тетерев, а сегодня стоял ровно монах, давший обещание молчания, равным образом безвыгодный двигался вместе с места.

– Простите, пожалуйста, – сказал напоследках я. – Мы отнюдь не заметили, почто вам сидели во машине. Мы далеко не стали бы где-то озорничать.

Девушка поглядела для меня.

– А отчего бы нет? – возразила возлюбленная бесконфликтно равно случайно низким, глуховатым голосом. – Ведь во этом но малограмотный было синь порох дурного.

– Дурного-то ничего, так пишущий сии строки поступили безвыгодный нимало честно. Ведь наша власть дает приблизительно двести километров на час.

Она крошечку наклонилась равным образом засунула грабли на карманы пальто:

– Двести километров?

– Точнее, 089,2 по мнению официальному хронометражу, – от гордостью выпалил Ленц.

Она засмеялась:

– А пишущий сии строки думали, шестьдесят – семьдесят, безвыгодный больше.

– Вот видите, – сказал я. – Вы все же безграмотный могли сего знать.

– Нет, – ответила она. – Этого я фактически отнюдь не могли знать. Мы думали, который бюик вдвойне быстрее вашей машины.

– То-то же. – Я оттолкнул ногою сломанную ветку. – А у нас было больно большое преимущество. И барин Биндинг, вероятно, ужас до чего разозлился получай нас.

Она засмеялась:

– Конечно, однако ненадолго. Ведь нужно знать равно проигрывать. Иначе воспрещено было бы жить.

– Разумеется…

Возникла пауза. Я поглядел бери Ленца. Но финальный идеалист исключительно ухмылялся равным образом подергивал носом, покинув меня для деспотизм судьбы.

Шумели березы. За домом закудахтала курица.

– Чудесная погода, – сказал моя особа наконец, в надежде перебить молчание.

– Да, великолепная, – ответила девушка.

– И такая мягкая, – добавил Ленц.

– Просто необычайно мягкая, – завершил я. Возникла новая пауза.

Девушка, приходится быть, считала нас порядочными болванами. Но автор этих строк близ всех усилиях неграмотный был способным хлеще околесица придумать. Ленц начал принюхиваться.

– Печеные яблоки, – сказал некто растроганно. – Кажется, тутовник подают для печенке снова равно печеные яблоки. Вот сие – деликатес.

– Несомненно, – подтвердил я, в воображении проклиная себя равно его.


* * *

Кестер равно Биндинг вернулись. За сии порядком минут Биндинг стал окончательно другим человеком. По всей видимости, некто был одним с тех автомобильных маньяков, которые испытывают совершеннейшее блаженство, когда-когда им удается повстречать специалиста, из которым не возбраняется поговорить.

– Не поужинаем ли автор вместе? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Ленц.

Мы вошли на трактир. В дверях Готтфрид подмигнул мне, кивнув в девушку:

– А знаешь, так-таки возлюбленная вместе с лихвой искупает утреннюю встречь вместе с танцующей старухой.

Я пожал плечами:

– Возможно. Но с какой радости сие твоя милость предоставил ми одному заикаться?

Он засмеялся:

– Должен но да твоя милость когда-нибудь научиться, деточка.

– Не имею никакого желания уже чему-нибудь учиться, – сказал я.

Мы последовали из-за остальными. Они уж сидели после столом. Хозяйка подавала печенку да жареную картошку. В качестве вступления симпатия поставила большую бутылку хлебной водки. Биндинг оказался говоруном неудержимым, в духе водопад. Чего некто всего-навсего безграмотный знал об автомобилях! Когда а возлюбленный услыхал, что такое? Кестеру приходилось входить в состав во гонках, его милашка ко Отто перешла весь границы.

Я пригляделся ко Биндингу внимательнее. Он был грузный, рослый, со красным внешне да густыми бровями; серия хвастлив, изрядно шумен и, вероятно, добродушен, в духе люди, которым счастливится на жизни. Я был в состоянии себя представить, что-нибудь в области вечерам, до нежели пасть спать, возлюбленный серьезно, не без; достоинством равно почтением разглядывает себя во зеркало.

Девушка сидела в среде Ленцем равным образом мною. Она сняла бурнус равным образом осталась во сером английском костюме. На шее у нее была пшеничная водка косынка, напоминавшая отделка амазонки. При свете лампы ее шелковистые каштановые шерсть отливали янтарем. Очень прямые закорки отдаленно выгибались вперед, рычаги узкие, из длинными пальцами казались суховатыми. Большие лупилки придавали тонкому равно бледному лицу отображение страстности равно силы. Она была беда хороша, в качестве кого ми показалось, – хотя на меня сие безграмотный имело значения.

Зато Ленц загорелся. Он окончательно преобразился. Его шафранный хохолок блестел, во вкусе как огурчик хмель. Он извергал фейерверки острот равным образом дружно вместе с Биндингом царил ради столом. Я но сидел безмолвно равным образом лишь только редко напоминал в отношении своем существовании, передавая тарелку alias предлагая сигарету. Да единаче чокался не без; Биндингом. Это автор этих строк делал порядочно часто. Ленц скоропостижно хлопнул себя до лбу:

– А ром! Робби, тащи-ка свой ром, собранный ко дню рождения.

– К дню рождения? У кого настоящее праздник рождения? – спросила девушка.

– У меня, – ответил я. – Меня уж огульно число нынче сим преследуют.

– Преследуют? Значит, ваша сестра никак не хотите, с целью вам поздравляли?

– Почему же? Поздравления – сие положительно другое дело.

– Ну, во таком случае желаю вас общей сложности самого лучшего.

В направление одного мгновения автор этих строк держал ее руку во своей равно чувствовал ее теплое пожатие. Потом моя особа вышел, дай тебе отправить ром. Огромная молчаливая ноченька окружала махонький дом. Кожаные сиденья нашей механизмы были влажны. Я остановился, глядючи получи горизонт; после этого светилось красноватое отсвет города. Я доброхотно задержался бы подольше, только Ленц сделано звал меня.

Для Биндинга кашаса оказался чрезмерно крепким. Это обнаружилось сейчас потом второго стакана. Качаясь, возлюбленный выбрался на сад. Мы со Ленцем встали равным образом подошли для стойке. Ленц потребовал бутылку джина. – Великолепная девушка, никак не сермяга ли? – спросил он.

– Не знаю, Готтфрид, – ответил я. – Не особенно для ней приглядывался.

Он некоторое момент изучающе смотрел получи и распишись меня своими голубыми глазами равным образом впоследствии тряхнул рыжей головой:

– И к почему всего твоя милость живешь, скажи мне, детка?

– Именно сие хотел бы пишущий эти строки равным образом самовольно знать, – ответил я. Он засмеялся:

– Ишь, почему захотел. Легко сие навык неграмотный дается. Но спервоначалу ваш покорнейший слуга хочу выведать, какое симпатия имеет касательство ко этому толстому автомобильному справочнику.

Готтфрид поезжай вслед за Биндингом во сад. Потом они вернулись с глазу для глаз для стойке. Видимо, Ленц получил благоприятные знания и, на явном восторге оттого, сколько стезя свободна, семимильными шагами ухаживал вслед за Биндингом. Они распили в паре единаче бутылку джина да часочек минуя сделано были нате «ты». Ленц, когда-никогда дьявол бывал важнецки настроен, умел этак мчать окружающих, ась? ему грешно было ни во нежели отказать. Да симпатия равно самовольно тут безграмотный был способным себя ни во нежели отказать. Теперь спирт совершенно завладел Биндингом, да по малом времени оба, сидя во беседке, распевали солдатские песни. А оборона девушку заключительный идеалист тем временем целиком забыл.


* * *

Мы остались на троих во зале трактира. Внезапно наступила тишина. Мерно тикали шварцвальдские часы. Хозяйка убирала стойку равным образом по-матерински поглядывала для нас. У печки растянулась коричневая гончая собака. Время с времени возлюбленная лаяла со сна, – тихо, пискливо да жалобно. За окном шурша скользил ветер. Его заглушали обрывки солдатских песен, да ми казалось, зачем напитки комнатка трактира вкупе от нами подымается наверх и, покачиваясь, плывет чрез ночь, через годы, чрез куча воспоминаний.

Было какое-то странное настроение. Словно минута остановилось; оно сейчас отнюдь не было рекой, вытекающей с мрака равно впадающей на мрак, – оно из чего явствует морем, на котором без единого звука отражалась жизнь. Я поднял личный бокал. В нем поблескивал ром. Я вспомнил записку, которую составлял от утра на мастерской. Тогда ми было маленько грустно. Сейчас весь прошло. Мне было однако безразлично, – живи, в эту пору жив. Я посмотрел для Кестера. Он говорил вместе с девушкой, автор этих строк слушал, да безграмотный различал слов. Я почувствовал мягкое осенение первого хмеля, согревающего кровь, которое автор этих строк любил потому, который на его свете безвыездно неопределенное, неведомое что таинственным приключением. В саду Ленц да Биндинг пели песню об сапере на Аргоннском лесу. Рядом со мной звучал гик незнакомой девушки; симпатия говорила вполголоса равным образом медленно, низким, волнующим, символически хриплым голосом. Я допил собственный бокал.

Вернулись Ленц равным образом Биндинг. Они сколько-нибудь протрезвели для свежем воздухе. Мы стали собираться. Я подал девушке пальто. Она стояла передо мной, ровно расправляя плечи, откинув голову назад, только-только приоткрыв морда на улыбке, которая никому неграмотный предназначалась равно была направлена черт знает куда во потолок. На мгновенье пишущий эти строки опустил пальто. Как а сие ваш покорный слуга околесица безвыгодный замечал постоянно время? Неужели моя особа спал? Внезапно моя персона понял радость Ленца.

Она крошечку повернулась ко ми равным образом поглядела вопросительно. Я опять-таки бегом поднял сак да посмотрел получи и распишись Биндинга, некоторый стоял у стола, совершенно пока что пурпурнокрасный равно из до некоторой степени остекленевшим взглядом.

– Вы полагаете, некто сможет возглавлять машину? – спросил я.

– Надеюсь.

Я безвыездно уже смотрел держи нее:

– Если во нем не велено бытовать уверенным, единодержавно с нас был в состоянии бы покатить от вами.

Она достала пудреницу равным образом открыла ее.

– Обойдется, – сказала она. – Он инда полегче водит за выпивки.

– Лучше и, вероятно, неосторожнее, – возразил я. Она смотрела возьми меня сверху своего маленького зеркальца.

– Надеюсь, совершенно хорэ благополучно, – сказал я. Мои опасения были жуть преувеличены, оттого что-то Биндинг держался хватит за глаза хорошо. Но ми желательно хоть сколько-нибудь предпринять, воеже симпатия до этих пор безграмотный уходила.

– Вы если позволите ми завтрашний день протелефонировать вам, с тем узнать, безвыездно ли на порядке? – спросил я.

Она ответила невыгодный сразу.

– Ведь наш брат несем известную ответственность, разок контия затеяли эту выпивку, – продолжал я, – изо особенности мы со своим денно рождения. Она засмеялась:

– Ну ась? же, пожалуйста, – выше- интертелефон – вестен 07–96.

Как лишь только наша сестра вышли, ваш покорный слуга вмиг а записал номер. Мы поглядели, по образу Биндинг отъехал, равным образом выпили единаче объединение рюмке нате прощанье. Потом запустили нашего «Карла». Он понесся насквозь грациозный мартовский туман. Мы дышали учащенно, городец двигался нам навстречу, сверкая равным образом колеблясь, и, словно бы с выражением изложенный разнородный корабль, во волнах тумана возник коктейль-бар «Фредди». Мы поставили «Карла» сверху якорь. Жидким золотом тек коньяк, ящик сверкал, что аквамарин, а кашаса был воплощением самой жизни. В железной неподвижности восседали автор сих строк для высоких табуретах у стойки, около нас плескалась музыка, да пребывание было светлым да мощным; оно наполняло нас новой силой, забывалась мрак убогих меблированных комнат, ожидающих нас, равно по сию пору отчаянье нашего существования. Стойка бара была капитанским мостиком нате корабле жизни, равно мы, шумя, неслись насупротив будущему.

II

На нижеследующий число было воскресенье. Я спал долготно равно проснулся лишь только в некоторых случаях феб осветило мою постель. Быстро вскочив, аз многогрешный распахнул окно. День был свеж да прямо ясен. Я поставил спиртовку держи табурет равным образом стал выслеживать коробку от кофе. Моя собственница – женщина Залевски – разрешала ми подваривать кофий на комнате. Сама возлюбленная варила сверх меры жидкий. Мне спирт отнюдь не годился, особенно утром потом выпивки. Вот поуже неудовлетворительно года, по образу автор жил во пансионе жена Залевски. Мне нравилась улица. Здесь постоянно что-нибудь происходило, ибо что-нибудь близко кореш через друга расположились изба профсоюзов, кафушка «Интернационалы» равным образом неоднородный слабое место Армии спасения. К тому же, под нашим домом находилось прожитое кладбище, получи котором поуже давнёхонько никого нет малограмотный хоронили. Там было беда сколько деревьев, на правах на парке, да на тихие ночи могло показаться, что-то живешь после городом. Но отдых наступала поздно, отчего зачем подле из кладбищем была шумная форум не без; балаганами, каруселями равно качелями.

Для жена Залевски близость кладбища было получи и распишись руку. Ссылаясь получи и распишись благой климат да смачный вид, симпатия требовала больше высокую плату. Каждый однова возлюбленная говорила одно да в таком случае же: «Вы всего подумайте, господа, какое местоположение!» Одевался ваш покорный слуга медленно. Это позволяло ми исполниться воскресенье. Я умылся, побродил в области комнате, прочел газету, заварил капуцин и, на ногах у окна, смотрел, что поливают улицу, слушал трель птиц держи высоких кладбищенских деревьях. Казалось, сие звуки маленьких серебряных флейт самого господа бога сопровождают нежное бормотанье меланхолических шарманок получи и распишись карусельной площади… Я выбрал рубашку равным образом носки, равно выбирал приближенно долго, можно подумать у меня их было на двадцать крат больше, нежели возьми самом деле. Насвистывая, автор опорожнил домашние карманы: монеты, перочинный нож, ключи, сигареты… глядишь вчерашняя писулька вместе с номером телефона равно именем девушки. знатная Хольман. Странное кличка – Патриция. Я положил записку получи и распишись стол. Неужели сие было всего-навсего вчера? Каким давним сие в настоящий момент казалось, – с забытым во жемчужно-сером чаду опьянения. Как в диковинку как ни говорите получается: в некоторых случаях пьешь, бог амором сосредоточиваешься, же зато ото вечера накануне утра возникают такие интервалы, которые длятся словно бы годы.

Я сунул записку перед стопку книг. Позвонить? Пожалуй… А пожалуй, никак не стоит. Ведь в нижеперечисленный дата по сию пору выглядит ничуть по-другому, невыгодный так, в духе представлялось предварительно вечером. В конце концов моя особа был основательно удовлетворен своим положением. Последние годы моей жизни были достанет суматошливыми. «Только никак не предполагать ничто на носу ко сердцу, – говорил Кестер. – Ведь то, зачем примешь, хочешь удержать. А побеждать не позволяется ничего».

В сие мгновенье на соседней комнате начался рядовой выходной ранний скандал. Я искал шляпу, которую, видимо, забыл в среднем в недавнем прошлом вечером, да неохотно некоторое сезон прислушивался. Там исступлённо нападали побратим сверху друга чета Хассе. Они сделано число планирование жили после этого на маленькой комнате. Это были неплохие люди. Если бы у них была трехкомнатная хоромы вместе с кухней, на которой благоверная хозяйничала бы, несомненно для тому но был бы сызнова да ребенок, их брак, вероятно, был бы счастливым. Но бери квартиру нужны деньги. И кто именно может себя дать позволение у кого есть ребенка во такое беспокойное время. Вот они равным образом теснились вдвоем; новобрачная стала истеричной, а благоверный безвыездно момент жил во постоянном страхе. Он боялся утерять работу, чтобы него сие был бы конец. Хассе было мешок отлично лет. Окажись некто безработным, ни один человек малограмотный дал бы ему нового места, а сие означало беспросветную нужду. Раньше человечество опускались постепенно, равным образом ввек вновь могла разыскаться реальность опять подняться, об эту пору ради каждым увольнением зияла скрыться вечной безработицы.

Я хотел было неслышно уйти, однако раздался стук, и, спотыкаясь, вошел Хассе. Он свалился в стул:

– Я сего в большинстве случаев никак не вынесу.

Он был соответственно сути гуманный человек, из покатыми плечами равным образом маленькими усиками. Скромный, честный служащий. Но вот поэтому и есть таким в настоящий момент приходилось особенно трудно. Да, пожалуй, таким денно и нощно нужно тяжелее всех. Скромность равно честность вознаграждаются всего во романах. В жизни их используют, а позже отшвыривают во сторону.

Хассе поднял руки:

– Подумайте только, ещё у нас уволили двоих. Следующий для очереди я, во увидите, я!

В таком страхе некто жил без устали через первого числа одного месяца прежде первого числа другого. Я налил ему рюмку водки. Он дрожал по всем статьям телом. В единолично отменный число симпатия свалится, – сие было очевидно. Больше дьявол еще ни в отношении нежели безвыгодный был в состоянии говорить.

– И до этого времени эпоха сии упреки… – прошептал он. Вероятно, баба упрекала его во том, что-нибудь возлюбленный испортил ей жизнь. Это была юница чечетка двух лет, порядочно рыхлая, отцветшая, но, разумеется, безграмотный круглым счетом опустившаяся, на правах муж. Ее угнетал испуг приближающейся старости. Вмешиваться было бесцельно.

– Послушайте, Хассе, – сказал я. – Оставайтесь у меня почем хотите. Мне нужно уйти. В платяном шкафу имеет смысл коньяк, может состоять дьявол вас свыше понравится. Вот ром. Вот газеты. А потом, знаете что? Уйдите к вечеру вместе с женой изо сего логова. Ну, сходите пускай бы бы на кино. Это обойдется вас неграмотный дороже, нежели неудовлетворительно часа на кафе. Но зато более удовольствия. Сегодня главное: оказываться в силах забывать! И неграмотный раздумывать! – Я похлопал его до плечу, испытывая черт знает что чаятельно угрызения совести. Впрочем, лента во всякое время годится. Там всякий может помечтать.


* * *

Дверь во соседнюю комнату была распахнута. Слышались рев жены. Я сделай так объединение коридору. Следующая калитка была приоткрыта. Там подслушивали. Оттуда струился толстый благоухание косметики. Это была апартамент Эрны Бениг – личной секретарши. Она одевалась жирно будет шикарно чтобы своего жалованья, же единственный однажды на неделю лидер диктовал ей поперед утра. И тут-то в нижеуказанный воскресенье у нее одно время весть плохое настроение. Зато с головы сумерки возлюбленная ходила сверху танцы. Она говорила, который даже если безвыгодный танцевать, так равным образом водиться безвыгодный захочется. У нее было тандем друзей. Вотан любил ее равным образом приносил ей цветы. Другого любила симпатия равно давала ему деньги.

Рядом из ней жил капитан ладграф Халтурин – российский эмигрант, кельнер, на входах возьми киносъемках, продажный компаньон в целях танцев, гоголь со седыми висками. Он упоительно играл получи гитаре. Каждый раут возлюбленный молился Казанской божьей матери, выпрашивая обязанность метрдотеля во гостинице средней руки. А рано или поздно напивался, становился слезлив. Следующая янус – апартамент госпожа Бендер, медицинской сестры во приюте пользу кого грудных детей. Ей было полусотня лет. Муж погиб возьми войне. Двое детей умерли на 0918 году ото голода. У нее была пестрая кошка. Единственное ее достояние.

Рядом от ней – Мюллер, кассир получай пенсии. Секретарь союза филателистов. Живая иконотека марок, равным образом нисколько больше. Счастливый человек.

В последнюю дверка автор постучал.

– Ну, Георг, – спросил я, – по сию пору до этих пор ни ложки нового?

Георг Блок покачал головой. Он был студентом второго курса. Для того чтоб аускультировать пара курса, некто пара годы работал сверху руднике. Но деньги, которые скопил тогда, были едва до конца израсходованы, оставалось покамест месяца нате два. Вернуться возьми шахта симпатия безграмотный был в состоянии – пока что в дальнейшем было очень счета безработных горняков. Он понапрасну пытался надергать уж на что какую-нибудь работу. В направление одной недели некто распространял рекламные листовки фабрики маргарина. Но предприятие обанкротилась. Вскоре возлюбленный стал разносчиком газет да облегченно вздохнул. Но три дня минуя для рассвете его остановили пара парня во форменных фуражках, отняли газеты, изорвали их равным образом заявили, с тем дьявол безграмотный смел более посягать бери чужую работу, ко которой далеко не имеет отношения. У них хватит своих безработных. Все но получи следующее утро спирт вышел опять, добро бы ему пришлось израсходовать изорванные газеты. Его сшиб какой-то велосипедист. Газеты полетели во грязь. Это обошлось ему пока что во двум марки. Он трогай во незаинтересованный раз в год по обещанию равным образом вернулся во изорванном костюме да вместе с разбитым лицом. Тогда спирт сдался. Отчаявшись, Георг сидел сегодня целыми оглянуться малограмотный успеешь во своей комнате равным образом зубрил по образу сумасшедший, что сие имело какой-то смысл. Ел некто единодержавно в один из дней во день. А в среде тем было вполне апатично – закончит некто труд иначе нет. Даже сдав экзамены, симпатия был в состоянии предполагать возьми работу неграмотный раньше, нежели при помощи десяток лет.

Я сунул ему пачку сигарет:

– Плюнь твоя милость держи сие дело, Георг. Я равным образом плюнул на свое время. Ведь сможешь потом, в некоторых случаях захочешь, похерачить снова.

Он покачал головой:

– Нет, со временем рудника мы убедился: когда невыгодный промышлять весь круг день, так сполна выбиваешься изо колеи; нет, нет слов следующий однажды ми литоринх невыгодный осилить.

Я смотрел получай бледное ряшка от торчащими ушами, близорукие глаза, щуплую фигуру не без; впалой грудью. Эх, проклятье!

– Ну, прощай здоров, Джорджи. – Я вспомнил: родителей у него быстро равным образом нет.

Кухня. На стенке кикимора – один дикого кабана, – наследство, оставленное покойным Залевски. Рядом на прихожей телефон. Полумрак. Пахнет газом равно плохим жиром. Входная плита со множеством визитных карточек у звонка. Среди них да моя – «Роберт Локамп, бурш философии. Два долгих звонка». Она пожелтела равно загрязнилась. Студент философии… Видите ли каков! Давно сие было. Я спустился в соответствии с лестнице на кафешантан «Интернациональ».


* * *

Кафе представляло собою большой, темный, прокуренный, длинный, как бы кишка, трапезная со множеством боковых комнат. Впереди, неподалёку стойки, стояло пианино. Оно было расстроенно, до некоторой степени струн лопнуло, равно нате многих клавишах недоставало костяных пластинок; однако автор этих строк любил настоящий замечательный должный мелодичный ящик. Целый годок моей жизни был связан вместе с ним, нет-нет да и автор работал тогда тапером. В боковых комнатах чепок проводили приманка собрания торговцы скотом; порой дальше собирались владельцы каруселей равным образом балаганов. У входа на зальце сидели проститутки.

В кафешка было пусто. Вотан просто-напросто плоскостопии прислуга Алоис стоял у стойки. Он спросил:

– Как обычно?

Я кивнул. Он принес ми оболочка портвейна все равно из ромом. Я сел для столику и, ни что до нежели далеко не думая, уставился на пространство. В остановка падал кривой свч-лучи солнца. Он освещал бутылки нате полках. Шерри-бренди сверкало что рубин.

Алоис полоскал стаканы. Хозяйская кошара сидела бери пианола да мурлыкала. Я с расстановкой выкурил сигарету. Здешний воздушное пространство нагонял сонливость. Своеобразный звук был вчерашний день у этой девушки. Низкий, немножечко резкий, приблизительно хриплый да постоянно а ласковый.

– Дай-ка ми оценить журналы, Алоис, – сказал я.

Скрипнула дверь. Вошла Роза, кладбищенская проститутка, до прозвищу «Железная кобыла». Ее прозвали в такой мере ради исключительную выносливость. Розуля попросила чашку шоколада. Это возлюбленная позволяла себя каждое воскресное утро; позднее симпатия отправлялась на Бургдорф понаведаться своего ребенка.

– Здорово, Роберт!

– Здорово, Роза, что поживает маленькая?

– Вот поеду, погляжу. Видишь, аюшки? пишущий эти строки ей везу? Она развернула пакет, во котором лежала краснощекая кукла, равно надавила ей получи живот. «Ма-ма» – пропищала кукла. роза сияла.

– Великолепно, – сказал я.

– Погляди-ка. – Она положила куклу. Щелкнув, захлопнулись веки.

– Изумительно, Роза.

Она была удовлетворена равно опять упаковала куклу:

– Да, твоя милость смыслишь во сих делах, Роберт! Ты до этих пор будешь хорошим мужем.

– Ну видишь еще! – усомнился я.

Розка была беда привязана ко своему ребенку. Несколько месяцев тому назад, доколь д`евонька отнюдь не умела до этих пор ходить, симпатия держала ее рядом себе, во своей комнате. Это удавалось, вопреки получи и распишись Розино ремесло, благодаря чего что-то поблизости был нищенский чулан. Когда симпатия за вечерам приводила кавалера, ведь по-под каким-нибудь предлогом просила его крошку подождать, забегала на комнату, души задвигала коляску от в детстве на чулан, запирала ее затем равно впускала гостя. Но на декабре малышку приходилось чрезмерно почасту двигать с теплой комнаты: на холодный чулан. Она простудилась, нередко плакала равным образом как бы крат во в таком случае время, при случае Заля принимала посетителей. Тогда ей пришлось распрощаться из дочерью, равно как ни тяжко сие было. Заля устроила ее на адски неоцененный приют. Там симпатия считалась почтенной вдовой. В противном случае ребенка, разумеется, безграмотный приняли бы.

роза поднялась:

– Так твоя милость придешь во пятницу?

Я кивнул.

Она поглядела возьми меня:

– Ты как-никак знаешь, во нежели дело?

– Разумеется.

Я неграмотный имел ни малейшего представления, насчёт нежели пусть будет так речь, только неграмотный желательно спрашивать. К этому ваш покорнейший слуга приучил себя после оный год, почто был после этого тапером. Так было удобнее. Это было что-то около но обычно, во вкусе равно мое заявление получи «ты» со всеми девицами. Иначе легко запрещается было.

– Будь здоров, Роберт.

– Будь здорова, Роза.

Я посидел сызнова немного. Но на настоящий крат отчего-то невыгодный клеилось, никак не возникал, в духе обычно, оный сонливый покой, из-за которого моя персона соответственно воскресеньям заходил оттянуться на «Интернациональ». Я выпил сызнова швыряло рома, погладил кошку да ушел.

Весь будень моя персона слонялся вне толку. Не зная, что-нибудь предпринять, автор нигде долго безвыгодный задерживался. К вечеру езжай на нашу мастерскую. Кестер был там. Он возился вместе с кадилляком. Мы купили его только что соответственно дешевке, во вкусе старье. А нынче глубоко отремонтировали, да Кестер по образу разок наводил новейший глянец. В этом был практичный расчет. Мы надеялись путем держи нем заработать. Правда, ваш покорный слуга сомневался, ась? сие нам удастся. В трудные Век Петра люд предпочитают расхватать маленькие машины, а далеко не такого типа дилижанс.

– Нет, Отто, я безграмотный сбудем его не без; рук, – сказал я. Но Кестер был уверен.

– Это средние механизмы не велено продать не без; рук, – заявил он. – Покупают дешевые да самые дорогие. Всегда питаться люди, у которых водятся деньги. Либо такие, сколько хотят притворяться богатыми.

– Где Готтфрид? – спросил я.

– На каком-то политическом собрании.

– С ума симпатия сошел. Что ему затем нужно?

Кестер засмеялся:

– Да сего спирт равным образом самовластно безграмотный знает. Скорей всего, весна-красна у него во регулы бродит. Тогда ему естественным путем нужно что-нибудь новенькое.

– Возможно, – сказал я. – Давай моя особа тебе помогу.

Мы возились, в эту пору отнюдь не стемнело.

– Ну, хватит, – сказал Кестер.

Мы умылись.

– А знаешь, что такое? у меня здесь? – спросил Отто, похлопывая за бумажнику.

– Ну?

– Два билета в бокс. Не пойдешь ли твоя милость со мной?

Я колебался. Он удивленно посмотрел в меня:

– Стиллинг дерется не без; Уокером. Будет атомный бой.

– Возьми от внешне Готтфрида, – предложил я, да сам по себе себя показался смешным с того, что такое? отказываюсь. Но ми отнюдь не желательно идти, хоть моя персона равным образом безвыгодный знал, почему.

– У тебя получи и распишись пир что-нибудь намечено? – спросил он.

– Нет.

Он поглядел получи и распишись меня.

– Пойду домой, – сказал я. – Буду записывать переписка равным образом тому подобное. Нужно но когда-нибудь равным образом сим заняться.

– Ты заболел? – спросил дьявол озабоченно.

– Да сколько ты, ничуть. Вероятно, равно у меня зимцерла во месячные бродит.

– Ну ладно, как бы хочешь.

Я побрел домой. Но, сидя во своей комнате, так же малограмотный знал, нежели а заняться. Нерешительно походил вспять равно вперед. Теперь моя персона уж безграмотный понимал, благодаря этому меня, собственно, потянуло домой. Наконец вышел на коридор, с тем обежать Георга, равным образом столкнулся не без; мадам Залевски.

– Вот как, – изумленно спросила она, – ваша сестра здесь?

– Не решаюсь опровергать, – ответил ваш покорный слуга до некоторой степени раздраженно. Она покачала головой во седых буклях:

– Не гуляете? Воистину, чудеса.

У Георга аз многогрешный пробыл недолго. Через четвертка часа вернулся ко себе. Подумал – малограмотный пить ли? Но безвыгодный хотелось. Сел ко окну да стал вскидывать глаза на кого получи и распишись улицу.

Сумерки раскинулись надо кладбищем крыльями летучей мыши. Небо следовать домом профсоюзов было зеленым, что неспелое яблоко. Зажглись фонари, только потемки до сейте поры малограмотный наступила, равно казалось, зачем они зябнут. Порылся на книгах, впоследствии достал записку от номером телефона. В конце концов, с какой радости бы никак не позвонить? Ведь ваш покорнейший слуга примерно обещал. Впрочем, может быть, ее в ту же минуту да на дому нет.

Я вышел на прихожую ко телефону, снял трубку равным образом назвал номер. Пока ждал ответа, почувствовал, по образу с черного отверстия трубки подымается мягкой волной легкое нетерпение. Девушка была дома. И при случае ее низкий, хрипловатый гик будто с другого таблица донесся сюда, во прихожую хозяйка Залевски, да зазвучал сразу по-под головами диких кабанов, на запахе жира да дзиньканье посуды, – зазвучал тихомолком да медленно, так, примерно возлюбленная думала по-над каждым словом, меня негаданность покинуло пять чувств: вкус неудовлетворенности. Вместо того в надежде только лишь преодолеть об том, в духе возлюбленная доехала, автор этих строк договорился касательно встрече получай послезавтра равно как только тут-то повесил трубку. И за единый вздох ощутил, что-то целое окрест поуже отнюдь не чем сатана не шутит ми таким бессмысленным. «С ума сошел», – подумал автор этих строк равно покачал головой. Потом вновь снял трубку да позвонил Кестеру:

– Билеты уже у тебя, Отто?

– Да.

– Ну равно отлично. Так автор этих строк пойду не без; тобой получи бокс. После бокса да мы не без; тобой сызнова одну крошку побродили в области ночному городу. Улицы были светлы равным образом пустынны. Сияли вывески. В витринах безрезультатно горел свет. В одной стояли голые восковые куклы от раскрашенными лицами. Они выглядели эфемерно да развратно. В разный сверкали драгоценности. Потом был магазин, заполненный белым светом, что собор. Витрины пенились пестрым, сверкающим шелком. Перед входом во кинематограф нате корточках сидели бледные изголодавшиеся люди. А около сверкала лицо продовольственного магазина. В ней высились башни консервных банок, лежали упакованные во вату вянущие яблоки, гроздья жирных гусей свисали, равно как исподнее не без; веревки, нежно-желтыми равно розовыми надрезами мерцали окорока, коричневые круглые караваи питание равным образом неподалёку копченые колбасы равным образом печеночные паштеты.

Мы присели сверху скамью во сквере. Было прохладно. Луна висела надо домами, вроде большая пшеничная водка лампа. Полночь исстари прошла. Неподалеку получай мостовой рабочая сила разбили палатку. Там ремонтировали трамвайные рельсы. Шипели сварочные аппараты, равно снопы искр вздымались надо склонившимися темными фигурами. Тут же, словно бы полевые кухни, дымились асфальтные котлы.

Мы сидели; первый попавшийся думал насчёт своем.

– А в диковинку вишь где-то во воскресенье, Отто, правда? Кестер кивнул.

– В конце концов радуешься, эпизодически оно сделано проходит, – сказал мы задумчиво.

Кестер пожал плечами:

– Видимо, где-то привыкаешь наклонять спину во работе, почто даже если чекушка чуточка свободы однажды мешает. Я поднял воротник:

– А что, собственно, мешает нам жить, Отто? Он поглядел держи меня улыбаясь:

– Прежде было такое, в чем дело? мешало, Робби.

– Правильно, – согласился я. – Но все-таки? Вспышка автогена метнула получи и распишись магистралей баксы лучи. Палатка сверху рельсах, освещенная изнутри, казалась маленьким, уютным домиком.

– Как твоя милость думаешь, ко вторнику покончим от кадилляком? – спросил я.

– Возможно, – ответил Кестер. – А вместе с зачем сие ты?

– Да легко так.

Мы встали.

– Я сегодняшний день искорка безвыгодный во себе, Отто, – сказал я.

– С каждым случается, – ответил Кестер. – Спокойной ночи, Робби.

– И тебе того же, Отто.

Потом моя персона уже крошку посидел дома. Моя клетушка предисловий окончательно перестала ми нравиться. Люстра была отвратительна, сияние сверх меры ярок, кресла потерты, линолиум не прохонжэ скучен, умывальник, кровать, равным образом надо ней холст со изображением битвы близ Ватерлоо, – истинно так-таки семо но запрещается позвать порядочного человека, думал я. Тем сильнее женщину. В лучшем случае – лишь проститутку с «Интернационаля».

III

Во второй день недели наутро наш брат сидели закачаешься дворе нашей мастерской равно завтракали. Кадилляк был готов. Ленц держал на руках спланхноплевра бумаги равно радостно поглядывал сверху нас. Он числился заведующим отделом рекламы да только лишь в чем дело? прочел Кестеру равно ми конферанс составленного им объявления по части продаже машины. Оно начиналось словами: «Отпуск в юге на роскошном лимузине», – равным образом на общем представляло на вывеску что-то среднее в обществе лирическим стихотворением равно гимном.

Мы из Кестером некоторое пора помолчали. Нужно было как например маленечко подойти во себя потом сего водопада цветистой фантазии.

Ленц полагал, в чем дело? автор сражены.

– Ну, что такое? скажете? В этой штуке вкушать равно зухдийят равным образом хватка, никак не да ли? – с апломбом спросил он. – В отечественный практический времена нужно мочь являться романтиком, во этом вполне фокус. Контрасты привлекают.

– Но малограмотный тогда, в некоторых случаях говор подходит что касается деньгах, – возразил я.

– Автомобили покупают отнюдь не про того, в надежде прокладывать деньги, выше- мальчик, – искоса объяснял Готтфрид. – Их покупают, ради девать деньги, равным образом от этою сделано начинается романтика, вот всяком случае в целях делового человека. А у большинства людей возлюбленная для этом да кончается. Как твоя милость полагаешь, Отто?

– Знаешь ли… – начал Кестер осторожно.

– Да что-то тута бессчетно разговаривать! – прервал его я. – С подобный рекламой не запрещается отпустить путевки в Ессентуки иначе говоря крем про дам, хотя никак не автомобили.

Ленц приготовился возражать.

– Погоди минутку, – продолжал я. – Нас ты, конечно, считаешь придирами, Готтфрид. Поэтому мы предлагаю – спросим Юппа. Он – сие речь народа.

Юпп, свой унарный служащий, пятнадцатилетний паренек, числился чем-то чаятельно ученика. Он обслуживал заправочную колонку, приносил нам еда равно убирал объединение вечерам. Он был маленького роста, огульно усыпан веснушками равным образом отличался самыми большими равным образом оттопыренными ушами, которые моя персона когда-нибудь видел. Кестер уверял, в чем дело? неравно бы Юпп взрыв изо самолета, в таком случае безграмотный пострадал бы. С такими ушами возлюбленный был в состоянии бы приглаженно снизиться равным образом приземлиться. Мы позвали его. Ленц прочитал ему объявление.

– Заинтересовала бы тебя такая машина, Юпп? – спросил Кестер.

– Машина? – спросил Юпп.

Я засмеялся.

– Разумеется, машина, – проворчал Готтфрид. – А зачем ж, по-твоему, тост подходит что касается лошади?

– А принимать ли у нее хорда скорость? А вроде управляется распределительный вал? Имеются ли гидравлические тормоза? – осведомился глубокий Юпп.

– Баран, опять-таки сие но свой кадилляк! – рявкнул Ленц.

– Не может быть, – возразил Юпп, ухмыляясь в однако лицо.

– Вот тебе, Готтфрид, – сказал Кестер, – вишь она, современная романтика.

– Убирайся ко своему насосу, Юпп. Проклятое детвора двадцатого века!

Раздраженный Ленц отправился на мастерскую вместе с твердым намерением спасти всё лирический возбуждение своего объявления равным образом подкрепить его как только некоторыми техническими данными.


* * *

Через мало-мальски минут во воротах врасплох появился старший бракер Барзиг. Мы встретили его не без; величайшим почтением. Он был инженером равным образом экспертом страхового общества «Феникс», жуть влиятельным человеком, от которого дозволено было добывать заказы сверху ремонт. У нас со ним установились отличные отношения. Как конструктор дьявол был самим сатаной, равным образом его ни на нежели не мочь было провести, а вроде любящий бабочек некто был помягче воска. У него была большая коллекция, да раз как-то автор подарили ему огромную ночную бабочку, залетевшую на мастерскую. Барзиг даже если побледнел ото восторга равным образом был дозела торжествен, от случая к случаю ты да я преподнесли ему эту тварь. Оказалось, в чем дело? сие «Мертвая голова», весть диковинный экземпляр, на правах раз в год по обещанию недостававший ему интересах коллекции. Он отродясь безграмотный забывал сего да доставал нам заказы возьми ремонтирование идеже только лишь мог. А пишущий сии строки ловили ради него каждую козявку, которая только лишь попадалась нам.

– Рюмку вермута, барин Барзиг? – спросил Ленц, сделано успевший придвинуться на себя. – До вечера никак не пью спиртного, – ответил Барзиг. – Это у меня непоколебимый принцип.

– Принципы нужно нарушать, а так какое но через них удовольствие, – заявил Готтфрид да налил ему. – Выпьем из-за завтрашний день золотой век «Павлиньего глаза» да «Жемчужницы!»

Барзиг колебался недолго.

– Когда ваша сестра быстро что-то около после меня беретесь, малограмотный могу отказаться, – сказал он, принимая стакан. – Но о ту пору полоз чокнемся равно ради «Воловий глаз». – Он стесненно ухмыльнулся, как сказал уклончивость насчёт женщине:

– Видите ли, аз многогрешный как-то открыл новую толк со щетинистыми усиками.

– Черт возьми, – сказал Ленц. – Вот здорово! Значит, вам первооткрыватель равным образом ваше фамилия войдет на историю естествознания!

Мы выпали вновь за рюмке во гордость щетинистых усиков. Барзиг утер рот:

– А моя особа пришел ко вам, вместе с хорошей вестью. Можете отходить следовать фордом. Дирекция согласилась доверить вы ремонт.

– Великолепно, – сказал Кестер. – Это нам жуть кстати. А что вместе с нашей сметой?

– Тоже утверждена.

– Без сокращений?

Барзиг зажмурил сам по мнению себе глаз:

– Сперва господа безвыгодный архи соглашались, так на конце концов…

– Еще до одной ради страховое братия «Феникс»! – воскликнул Ленц, наливая во стаканы.

Барзиг встал равно начал прощаться.

– Подумать только, – сказал он, ранее уходя. – Дама, которая была на форде, всё-таки а умерла до некоторой степени дней тому назад. А опять-таки у нее чуть порезы были. Вероятно, жуть большая утечка крови.

– Сколько ей было лет? – спросил Кестер.

– Тридцать хорошо года, – ответил Барзиг. – И беременна бери четвертом месяце. Застрахована в двадцать тысяч марок.


* * *

Мы одновременно а отправились из-за машиной. Она принадлежала владельцу булочной. Он ехал вечером, был одну каплю пьян да врезался во стену. Но пострадала всего его жена; для нем самом малограмотный оказалось даже если царапины. Мы встретились не без; ним во гараже, когда-никогда готовились выруливать машину. Некоторое срок возлюбленный не говоря ни слова присматривался для нам; малость обрюзгший, сутулый, из короткой шеей, возлюбленный стоял, чуть-чуть наклонив голову. У него был противопоказанный тусклый цветок лица, в качестве кого у всех пекарей, равно во полумраке спирт напоминал большого печального мучного червя. Он шаг за шаг подошел ко нам.

– Когда полноте готова? – спросил он.

– Примерно после три недели, – ответил Кестер.

Булочник показал держи апогей машины:

– Ведь сие в свою очередь включено, далеко не истина ли?

– С который стати? – спросил Отто. – Верх неграмотный поврежден.

Булочник есть скорый жест:

– Разумеется. Но дозволяется как-никак отвести новомодный верх. Для вы сие достанет немалый заказ. Я думаю, да мы со тобой понимаем корешок друга.

– Нет, – ответил Кестер.

Он понимал его отлично. Этот типик хотел беззлатно почерпнуть новейший верх, ради кто страховое сообщество далеко не платило, некто собирался ввести его во починка контрабандой. Некоторое пора наша сестра спорили от ним. Он грозил, что такое? добьется, дай тебе у нас индент отняли равно передали другой, побольше сговорчивой мастерской. В конце концов Кестер уступил. Он безграмотный сделай так бы возьми это, если бы бы у нас была работа.

– Ну поэтому же. Так бы да сразу, – заметил хлебопек вместе с круглый ухмылкой. – Я зайду во ближайшие дни, выберу материал. Мне желательно бы бежевый, предпочитаю нежные краски.

Мы выехали. По пути Ленц обратил подчеркнуть что бери обложенье форда. На нем были старшие черные пятна.

– Это ихор его покойной жены. А спирт выторговывал новейший верх. «Беж, нежные краски…» Вот сие парень! Не удивлюсь, разве ему удастся стошнить страховую сумму следовать двух мертвецов. Ведь новобрачная была беременна.

Кестер пожал плечами:

– Он, вероятно, считает, который одно ко другому безвыгодный имеет отношения.

– Возможно, – сказал Ленц. – Говорят, зачем бывают люди, которых сие пусть даже утешает на горе. Однако нас симпатия накрыл в точности для полста марок.


* * *

Вскоре за полудня ваш покорный слуга подина благовидным предлогом ушел домой. На число часов была условлена совещание со Патрицией Хольман, однако на мастерской моя персона нуль об этом малограмотный сказал. Не в таком случае ради моя персона собирался скрывать, а ми целое сие казалось чего-то до чертиков невероятным.

Она назначила ми рандеву во кафе. Я после этого ни в жизнь никак не бывал да знал только, аюшки? сие маленькое равно весть элегантное кафе. Ничего безвыгодный подозревая, зашел ваш покорнейший слуга тама и, чуть-чуть переступив порог, трусливо отшатнулся. Все втискивание было переполнено болтающими женщинами. Я попал во типичную дамскую кондитерскую.

Лишь не без; трудом посчастливилось ми проникнуть для исключительно зачем освободившемуся столику. Я огляделся, чувствуя себя безграмотный на своей тарелке. Кроме меня, было вновь токмо пара мужчин, ей-ей да те ми безвыгодный понравились.

– Кофе, чаю, шоколаду? – спросил прислуга да смахнул салфеткой порядочно сладких крошек со стола ми возьми костюм.

– Большую рюмку коньяку, – потребовал я. Он принес. Но между делом некто привел не без; на лицо компанию дам, которые искали место, вот главе со престарелый особой атлетического сложения, на шляпке от плерезами.

– Вот, прошу, хорошо места, – сказал кельнер, указывая сверху муж стол.

– Стоп! – ответил я. – Стол занят. Ко ми должны прийти.

– Так нельзя, сударь, – возразил кельнер. – В сие сезон у нас отнюдь не принято располагаться места.

Я поглядел сверху него. Потом взглянул сверху атлетическую даму, которая сделано подошла солидно ко столу равно вцепилась на спинку стула. Увидев ее лицо, моя особа отказался ото дальнейшего сопротивления. Даже артиллерия безграмотный смогли бы упрочить эту особу во ее решимости поймать стол.

– Не могли бы вас о ту пору за крайней мере дать ми до этих пор коньяку? – проворчал я, обращаясь для кельнеру.

– Извольте, сударь. Опять большую порцию?

– Да.

– Слушаюсь. – Он поклонился. – Ведь сие харчи для цифра персон, сударь, – сказал симпатия извиняющимся тоном.

– Ладно уж, принесите лишь коньяк. Атлетическая особа, видимо, принадлежала для обществу поборников трезвости. Она беспричинно уставилась получи мою рюмку, чисто сие была тухлая рыба. Чтоб позлить ее, мы заказал сызнова единодержавно равным образом во стремя взглянул в нее. Вся сия рассказ меня вдруг рассмешила. Зачем пишущий эти строки забрался сюда? Зачем ми нужна каста девушка? Здесь, во суматохе да гаме, автор этих строк не насчет частностей ее никак не узнаю. Разозлившись, моя особа проглотил особенный коньяк.

– Салют! – раздался звук у меня из-за спиной. Я вскочил. Она стояла да смеялась:

– А ваша милость сделано рано начинаете? Я поставил в питание рюмку, которую по сию пору вновь держал на руке. На меня напало одновременно замешательство. Девушка выглядела положительно по-иному, нежели запомнилось мне. В этой толпе раскормленных баб, жующих пирожные, возлюбленная казалась стройной, молодожен амазонкой, прохладной, сияющей, уверенной равным образом недоступной. «У нас со ней далеко не может оказываться ни аза общего», – подумал мы равно сказал:

– Откуда сие ваш брат появились, будто призрак? Ведь моя особа всегда минута следил ради дверью.

Она кивнула бог весть куда направо:

– Там питаться пока что единственный вход. Но ваш покорнейший слуга опоздала. Вы сделано издавна ждете?

– Вовсе нет. Не больше двух-трех минут. Я как и всего-навсего что-нибудь пришел.

Компания следовать моим столом притихла. Я чувствовал оценивающие убеждения четырех матрон получай своем затылке.

– Мы останемся здесь? – спросил я.

Девушка аллегро оглядела стол. Ее цедилка дрогнули на улыбке. Она задорно взглянула получай меня:

– Боюсь, что-то всё-таки гриль-кафе одинаковы.

Я покачал головой:

– Те, которые пусты, лучше. А после этого нетрудно чертово заведение, на нем начинаешь познавать себя неполноценным человеком. Уж вернее который бар.

– Бар? Разве бывают бары, открытые середи бела дня?

– Я знаю один, – ответил я. – И затем тотально спокойно. Если ваша милость безграмотный возражаете…

– Ну который ж, на разнообразия…

Я посмотрел получай нее. В сие мгновенье автор этих строк никак не был способным понять, почто симпатия имеет во виду. Я невыгодный имею ничто противу иронии, если бы возлюбленная безвыгодный направлена напротив меня. Но стыд у меня была нечиста.

– Итак, пойдем, – сказала она.

Я подозвал кельнера, – Три взрослые рюмки коньяку! – заорал нынешний чертов сова таким голосом, будто предъявлял ностро посетителю, сделано находившемуся во могиле. – Три марки тридцать.

Девушка обернулась:

– Три рюмки коньяку после три минуты? Довольно скорый на ногу темп.

– Две ваш покорный слуга выпил снова вчера.

– Какой лжец! – прошипела атлетическая субъект ми вслед. Она усердствовать медленно молчала.

Я повернулся равно поклонился:

– Счастливого рождества, сударыня! – равным образом бегом ушел.

– У вам была ссора? – спросила барышня бери улице.

– Ничего особенного. Просто аз многогрешный произвожу неблагоприятное ощущение нате солидных дам.

– Я тоже, – ответила она.

Я поглядел держи нее. Она казалась ми существом изо другого мира. Я полностью далеко не был в состоянии себя представить, который симпатия такая да что симпатия живет.


* * *

В баре автор почувствовал твердую почву почти ногами. Когда автор вошли, официант Фред стоял ради стойкой да протирал старшие рюмки к коньяка. Он поздоровался со мной так, чисто видел впервой равно можно представить сие невыгодный некто третьего дня тащил меня домой. У него была отличная стиль равно гигантский опыт.

В зале было пусто. Только вслед одним столиком сидел, вроде обычно, здоровый Гаузер. Его ваш покорнейший слуга знал до этих пор со времен войны; автор сих строк были во одной роте. Однажды симпатия около ураганным огнем принес ми в передовую письмо; некто думал, который оно ото моей матери. Он знал, который автор жуть жду письма, что-то около вроде матери должны были выделывать операцию. Но возлюбленный ошибся. Это была рекламная листовка что касается подшлемниках изо крапивной ткани. На обратном пути его ранило на ногу.

Вскоре со временем войны Валяха получил наследство. С тех пор возлюбленный его пропивал… Он утверждал, аюшки? обязан маэстозо метить свое случай – то, почто возлюбленный уцелел бери войне. И его никак не смущало, ась? со тех пор как бабка прошептала сделано сколько-нибудь лет. Он заявлял, зачем такое блаженство до черта переоценить: как много ни празднуй, весь мало. Он был одним изо тех, кто именно необычайно драматично помнил войну. Все наша сестра поуже многое забыли, а спирт помнил отдельный будень да произвольный час.

Я заметил, сколько возлюбленный сейчас бог не обидел выпил. Он сидел во углу, обмакнутый во себя, с просто-напросто отрешенный. Я поднял руку:

– Салют, Валентин. Он очнулся равно кивнул:

– Салют, Робби.

Мы сели после стол на углу. Подошел бармен.

– Что бы ваш брат хотели выпить? – спросил мы девушку.

– Пожалуй, рюмку мартини, – ответила она, – сухого мартини.

– В этом Фред специалист, – заявил я. Фред позволил себя улыбнуться.

– Мне в духе обычно, – сказал я.

В баре было индифферентно да полутемно. Пахло пролитым джином да коньяком. Это был вяжущий запах, напоминавший фимиам можжевельника равно хлеба. С потолка свисала деревянная шаблон парусника. Стена следовать стойкой была обита медью. Мягкий знать одинокой лампы отбрасывал держи нее красные блики, точно бы немного погодя отражалось подземное пламя. В зале горели лишь только двум маленькие лампы во кованых канделябр – одна по-над столиком Валентина, другая по-над нашим. Желтые пергаментные абажуры нате них были сделаны изо старых географических карт, казалось – сие узкие светящиеся ломти мира.

Я был мало-мальски смущен равным образом невыгодный знал, не без; в чем дело? заводить разговор. Ведь моя особа не выделяя частностей неграмотный знал эту девушку и, нежели длиннее глядел сверху нее, тем паче чуждой симпатия ми казалась. Прошло поуже бессчётно времени вместе с тех пор, на правах автор был чисто этак на пару вместе с женщиной, у меня малограмотный было опыта. Я привык поддерживать связь со мужчинами. В кафешка ми было никак не по части себе, благодаря чего который в дальнейшем ультра- шумно, а сегодня ваш покорнейший слуга нежданно-негаданно ощутил, что-то на этом месте усердствовать тихо. Из-за этой тишины кругом каждое дисфемизм приобретало отличный вес, горестно было бросать непринужденно. Мне захотелось предисловий паки вернуться во кафе.

Фред принес бокалы. Мы выпили. Ром был крепок да свеж. Его ощущение напоминал что касается солнце. В нем было нечто, дающее поддержку. Я выпил чаша равно мгновенно но протянул его Фреду.

– Вам нравится здесь? – спросил я.

Девушка кивнула. – Ведь в этом месте лучше, нежели во кондитерской?

– Я ненавижу кондитерские, – сказала она.

– Так на хрен а нужно было завязать знакомство то-то и есть там? – спросил автор этих строк удивленно.

– Не знаю. – Она сняла шапочку. – Просто аз многогрешный ни аза другого малограмотный придумала.

– Тем лучше, ась? вас в этом месте нравится. Мы в этом месте зачастую бываем. По вечерам сия лавочка становится на нас чем-то словно родного дома.

Она засмеялась:

– А тогда это, пожалуй, печально?

– Нет, – сказал я. – Это во духе времени. Фред принес ми второстепенный бокал. И недалеко не без; ним некто положил получай табльдот зеленую гаванну:

– От господина Гаузера.

сильный кивнул ми с своего угла равно поднял бокал.

– Тридцать на певом месте июля семнадцатого года, Робби, – пробасил он.

Я кивнул ему на отчёт равным образом как и поднял бокал. Он во что-нибудь бы так ни стало потребно был положения риз от кем-нибудь. Мне иногда за вечерам замечать, вроде дьявол выпивал где-нибудь во сельском трактире, обращаясь для луне либо — либо для кусту сирени. При этом дьявол вспоминал безраздельно изо тех дней во окопах, рано или поздно особенно горестно приходилось, равным образом был благодарен следовать то, почто возлюбленный на этом месте равным образом может смотри эдак сидеть.

– Это моего друг, – сказал моя особа девушке. – Товарищ по мнению фронту. Он беспримерный единица изо всех, кого аз многогрешный знаю, кой сумел с большого несчастья разработать на себя маленькое счастье. Он безграмотный знает, что-нибудь ему совершать со своей жизнью, равно отчего прямо радуется тому, который всё-таки сызнова жив.

Она задумчиво взглянула получи и распишись меня. Косой микролуч света упал получи и распишись ее гусь равным образом рот.

– Это мы заништяк понимаю, – сказала она.

Я посмотрел получай нее:

– Этого вы безграмотный понять. Вы сверх меры молоды.

Она улыбнулась. Легкой улыбкой – токмо глазами. Ее физиомордия близ этом около невыгодный изменилось, лишь только посветлело, озарилось изнутри.

– Слишком молода? – сказала она. – Это невыгодный ведь слово. Я нахожу, что-нибудь запрещено составлять ультра- молодой. Только старой не грех составлять слишком.

Я помолчал изрядно мгновений. – На сие дозволительно многое возразить, – ответил моя особа да кивнул Фреду, чтоб симпатия принес ми до данный поры чего-нибудь.

Девушка держалась нетрудно равным образом уверенно; возле со ней автор этих строк чувствовал себя чурбаном. Мне ахти желательно бы организовать легкий, шутейный разговор, истовый разговор, такой, как бы заурядно придумываешь потом, эпизодически остаешься один. Ленц умел болтать так, а у меня всякий раз получалось косолапо да тяжеловесно. Готтфрид безграмотный безо основные принципы говорил о мне, почто что переговорщик аз многогрешный нахожусь почти возьми уровне почтового чиновника.

К счастью, Фред был догадлив. Он принес ми неграмотный маленькую рюмочку, а одновременно больший бокал. Чтобы ему отнюдь не приходилось совершенно миг мчаться обратно равным образом поначалу равно ради далеко не было заметно, вроде несть мы пью. А ми нужно было пить, если мы отнюдь не был в состоянии справиться этой деревянной тяжести.

– Не хотите ли уже рюмочку мартини? – спросил пишущий эти строки девушку.

– А зачем сие вам пьете?

– Ром.

Она поглядела нате муж бокал:

– Вы равно на прошедший единовременно пили ведь а самое?

– Да, – ответил я. – Ром мы пью чаще всего.

Она покачала головой:

– Не могу себя представить, так чтобы сие было вкусно.

– Да равно я, пожалуй, сделано безвыгодный знаю, аппетитно ли это, – сказал я.

Она поглядела получи меня:

– Почему но ваша сестра тут пьете?

Обрадовавшись, зачем сделал нечто, что до нежели могу говорить, автор этих строк ответил:

– Вкус отнюдь не имеет значения. Ром – сие все же невыгодный легко напиток, сие вернее друг, из которым вы постоянно легко. Он изменяет мир. Поэтому его равно пьют. – Я отодвинул бокал. – Но ваша сестра позволите заповедать вы покамест рюмку мартини?

– Лучше чара рома, – сказала она. – Я бы хотела в свой черед попробовать.

– Ладно, – ответил я. – Но невыгодный этот. Для введение он, пожалуй, ультра- крепок. Принеси майтай «Баккарди»! – крикнул пишущий эти строки Фреду.

Фред принес фиал да подал компот из соленым миндалем равно жареными кофейными зернами.

– Оставь в этом месте всю бутылку, – сказал я.


* * *

Постепенно безвыездно становилось осязаемым да ясным. Неуверенность проходила, болтовня рождались самочки собой, равно ваш покорнейший слуга еще никак не следил беспричинно бережливо вслед тем, сколько говорил. Я продолжал горькую равно ощущал, на правах надвигалась большая ласковая волна, поднимая меня, во вкусе текущий несущественный предвечерний время заполнялся образами равно надо равнодушными серыми просторами бытия вторично возникали во безмолвном движении призрачной цугом мечты. Стены бара расступились, равно сие сейчас был неграмотный погребок – сие был мебель мира, укрытый от взглядов уголок, полутемное укрытие, вкруг которого бушевала вечная баталия хаоса, равным образом в утробе во безопасности приютились мы, загадочно сведенные вместе, занесенные семо чрез сумеречные времена.

Девушка сидела, съежившись возьми своем стуле, чужая да таинственная, словно бы ее принесло семо откуда-то изо непохожий жизни. Я говорил да слышал родной голос, так казалось, сколько сие отнюдь не я, ась? говорит кто-нибудь другой, равным образом такой, каким автор бы хотел быть. Слова, которые автор произносил, уж малограмотный были правдой, они смещались, они теснились, уводя на отдельные люди края, больше пестрые равно яркие, нежели те, во которых происходили мелкие перипетии моей жизни; ваш покорнейший слуга знал, который говорю неправду, ась? сочиняю равным образом лгу, однако ми было безразлично, – однако да была безнадежной да тусклой. И настоящая общежитие была всего-навсего во ощущении мечты, на ее отблесках.

На медной обивке бара пылал свет. Время через времени сильный поднимал родной чаша равно бормотал себя лещадь шнобель какое-то число. Снаружи доносился чуть слышный плеск улицы, прерываемый сигналами автомобилей, звучавшими, во вкусе голоса хищных птиц. Когда кто-нибудь открывал дверь, проспект черт знает что кричала нам. Кричала, в качестве кого сварливая, завистливая старуха.


* * *

Уже стемнело, в отдельных случаях ваш покорнейший слуга проводил Патрицию Хольман домой. Медленно шел моя особа обратно. Внезапно автор этих строк почувствовал себя одиноким равно опустошенным. С неба просеивался ерундовский дождик. Я остановился прежде витриной. Только ныне мы заметил, что-то сверх меры числа выпил. Не ведь в надежде ваш покорный слуга качался, только безвыездно но ваш покорнейший слуга сие явственно ощутил.

Мне стало быть приёмом жарко. Я расстегнул шинель равно сдвинул шляпу получи затылок. «Черт возьми, снова сие получи меня нашло. Чего автор этих строк всего-навсего безвыгодный наговорил ей!»

Я инда никак не решался ныне безвыездно пунктуально припомнить. Я сделано забыл все, да сие было самое худшее. Теперь, здесь, во одиночестве, получи холодной улице, сотрясаемой автобусами, всегда выглядело совсем по-иному, нежели тогда, на полумраке бара. Я проклинал себя. Хорошее а импрессия долженствует был моя персона изготовить нате эту девушку. Ведь она-то, конечно, заметила. Ведь возлюбленная самоё только в чем дело? не сносно безвыгодный пила. И, прощаясь, симпатия однова удивления достойно посмотрела получи меня.

– Господи твоя милость господи мой! – Я резким движением повернулся. При этом пишущий эти строки столкнулся со маленьким толстяком.

– Ну! – сказал аз многогрешный яростно.

– Разуйте глаза, вы, соломенное чучело! – пролаял толстяк.

Я уставился нате него.

– Что, ваш брат людей невыгодный видели, что такое? ли? – продолжал дьявол тявкать.

Это было ми кстати.

– Людей-то видел, – ответил я. – Но вона разгуливающие пивные бочонки неграмотный приходилось.

Толстяк на короткий срок задумался. Он стоял, раздуваясь.

– Знаете что, – фыркнул он, – отправляйтесь на зоопарк. Задумчивым кенгуру нет надобности творить получи улице.

Я понял, сколько передо мной поноситель высокого класса. Несмотря для паршивое настроение, нужно было охранить достоинство.

– Иди своим путем, безумный недоносок, – сказал мы равным образом поднял руку благословляющим жестом. Он неграмотный последовал моему призыву.

– Попроси, дабы тебе умственные способности бетоном залили, заплесневелый павиан! – лаял он.

Я ответил ему «плоскостопым выродком». Он обозвал меня попугаем, а аз многогрешный его безработным мойщиком трупов. Тогда возлюбленный под не без; уважением охарактеризовал меня: «Коровья голова, разъедаемая раком». А я, с тем олигодон покончить, кинул: «Бродячее попово гумно бифштексов».

Его мурло нежданно-негаданно прояснилось.

– Бродячее место вечного упокоения бифштексов? Отлично, – сказал он. – Этого автор пока что невыгодный знал, включаю на частный репертуар. Пока!.. – Он приподнял шляпу, равным образом да мы вместе с тобой расстались, преисполненные уважения побратанец для другу.

Перебранка меня освежила. Но неудовлетворение осталось. Оно становилось посильнее согласно мере того, во вкусе пишущий эти строки протрезвлялся. И лично себя ваш покорнейший слуга казался выкрученным мокрым полотенцем. Постепенно ваш покорнейший слуга начинал досадовать ранее малограмотный исключительно сверху себя. Я сердился получай совершенно да получай девушку тоже. Ведь сие за нее ми пришлось напиться. Я поднял воротник. Ладно, пусть себе возлюбленная думает, почто хочет. Теперь ми сие безразлично, – до крайней мере симпатия моментально поняла, от кем имеет дело. А по части ми – приближенно положим всё-таки подходит ко чертям, – что-то случилось, ведь случилось. Изменить еще до этого времени непропорционально ни плошки нельзя. Пожалуй, где-то аж лучше.

Я вернулся во ресторанчик равным образом пока что еще напился по-настоящему.

IV

Потеплело, да изрядно дней без остановки шел дождь. Потом прояснилось, солнцепек начинание припекать. В пятницу утром, возвратясь на мастерскую, автор увидел изумительный дворе Матильду Штосс. Она стояла, зажав метлу подина мышкой, вместе с передом растроганного гиппопотама.

– Ну поглядите, владелец Локамп, какое великолепие. И фактически и оный и другой крата сие снова-здорово чистое чудо!

Я остановился изумленный. Старая слива вблизи вместе с заправочной колонкой из-за ночка расцвела.

Всю зиму симпатия стояла перекоситься да голой. Мы вешали в нее старые покрышки, напяливали сверху ветки банки из-под смазочного масла, так чтобы просушить их. На ней подходяще размещалось все, начиная через обтирочных тряпок впредь до моторных капотов; порядком дней тому обратно получи и распишись ней развевались по прошествии стирки наши синие работники штаны. Еще прожитое шиш не дозволяется было заметить, равно видишь внезапно, вслед одну ночь, такое волшебное превращение: возлюбленная стала мерцающим розово-белым облаком, облаком светлых цветов, в качестве кого мнимый легион бабочек, заблудившись, прилетела во свой черный двор…

– И какой-никакой запах! – сказала Матильда, мечтательно закатывая глаза. – Чудесный! Ну слово в слово вроде ваш ром.

Я неграмотный чувствовал никакого запаха. Но автор этих строк вмиг понял, на нежели дело.

– Нет, пожалуй, сие значительнее вернее всего получи и распишись букет того коньяка, почто к посетителей, – заявил я. Она темпераментно возразила: – Господин Локамп, вы, наверное, простыли. Или, может, у вы полипы во носу? Теперь почти не у каждого человека полипы. Нет, у старухи Штосс нюх, на правах у легавой собаки. Вы можете ей поверить. Это ром, сдержанный ром.

– Ладно уж, Матильда…

Я налил ей рюмку рома равным образом уходи ко заправочной колонке. Юпп поуже сидел там. Перед ним на заржавленной консервной банке торчали цветущие ветки.

– Что сие значит? – спросил автор этих строк удивленно.

– Это с целью дам, – заявил Юпп. – Когда они заправляются, ведь получают на чужеродный счёт веточку. Я ранее нынче продал для девяносто литров больше. Это золотое дерево, пан Локамп. Если бы у нас его неграмотный было, ты да я должны были бы сознательно подсадить его.

– Однако твоя милость дельный мальчик.

Он ухмыльнулся. Солнце просвечивало через его уши, в такой мере что-то они походили для рубиновые витражи церковных окон.

– Меня поуже два раза фотографировали, – сообщил он, – бери фоне дерева.

– Гляди, твоя милость покамест станешь кинозвездой, – сказал пишущий эти строки во уходи для визирный канаве; оттуда, из-под форда, выбирался Ленц.

– Робби, – сказал он. – Знаешь, в чем дело? ми пришло во голову? Нам нужно по малой мере разок позаботиться что до пирушка девушке, почто была со Биндингом.

Я взглянул для него:

– Что твоя милость имеешь на виду?

– Именно то, сколько говорю. Ну зачем твоя милость уставился нате меня?

– Я отнюдь не уставился.

– Не только лишь уставился, однако аж вытаращился. А как, собственно, звали эту девушку? Пат… А наравне дальше?

– Не знаю, – ответил я.

Он поднялся равно выпрямился:

– Ты малограмотный знаешь? Да все же твоя милость но записал ее адрес. Я сие лично видел.

– Я потерял запись.

– Потерял! – Он обеими руками схватился из-за свою желтую шевелюру. – И интересах сего моя персона тем временем общностный часочек возился на саду не без; Биндингом! Потерял! Но, может быть, Отто помнит? – Отто как и ничто никак не помнит.

Он поглядел сверху меня:

– Жалкий дилетант! Тем хуже! Неужели твоя милость отнюдь не понимаешь, ась? сие чудесная девушка! Господи бог мой! – Он воззрился получи и распишись небо. – В кои-то вежды попадается сверху пути неизвестно что стоящее, да текущий бермудный дручок теряет адрес!

– Она далеко не безграмотный показалась ми подобный необычайной.

– Потому который твоя милость осел, – заявил он. – Болван, который-нибудь отнюдь не знает ни аза лучшего, нежели шлюхи с стоячка «Интернациональ». Эх ты, пианист! Повторяю тебе, сие был блаженный случай, удивительно кому везет обстоятельство – каста девушка. Ты, конечно, синь порох во этом никак не понимаешь. Ты возьми хоть посмотрел бери ее глаза? Разумеется, нет. Ты во всяком случае смотрел на рюмку.

– Заткнись! – прервал его я. Потому что, напомнив что до рюмке, некто коснулся открытой раны.

– А руки? – продолжал он, отнюдь не обращая для меня внимания. – Тонкие, длинные руки, по образу у мулатки. В этом уже Готтфрид часть понимает, можешь поверить! Святой Моисей! на кои-то вежды появляется настоящая даваха – красивая, непосредственная и, что-нибудь самое важное, создающая атмосферу. – Тут спирт остановился. – Ты возьми хоть знаешь вообще, почто такое атмосфера?

– Воздух, каковой накачивают на баллоны, – ответил пишущий эти строки ворчливо.

– Конечно, – сказал симпатия от презрительным сожалением. – Конечно, воздух. Атмосфера – сие ореол! Излучение! Тепло! Тайна! Это то, зачем дает женской красоте подлинную жизнь, живую душу. Эх, ну да ась? вслед за тем говорить! Ведь твоя фон – сие пары рома.

– Да ша ты! Не в таком случае автор чем-нибудь стукну тебя согласно черепу! – прорычал я.

Но Готтфрид продолжал говорить, да ваш покорнейший слуга его далеко не тронул. Ведь некто синь порох никак не подозревал по отношению том, аюшки? произошло, равным образом никак не знал, аюшки? каждое его обещание было про меня разящим ударом. Особенно, при случае спирт говорил насчёт пьянстве. Я сейчас было примирился от сим равно офигительно сумел утешить себя; только в настоящее время возлюбленный заново всё-таки закачаешься ми разбередил. Он расхваливал да расхваливал эту девушку, да живо моя персона самовластно почувствовал, зачем насовсем потерял бог знает что замечательное.


* * *

Расстроенный, отправился автор этих строк на полдюжины часов во кафе-бар «Интернациональ». Там было мое давнее убежище. Ленц снова-здорово подтвердил это. К моему изумлению, моя особа попал на суматоху большого пиршества. На стойке красовались торты равным образом пироги, равно плоскостопии Алоис мчался во заднюю комнату вместе с подносом, уставленным бренчащими кофейниками.

Я проба для месте. Кофе целыми кофейниками? Должно быть, на этом месте пирует большое беседа равно пьяные еще валяются около столами.

Но судовладелец гриль-кафе объяснил ми все. Оказывается, теперь на задней комнате нарядно провожали Лилли – подругу Розы. Я хлопнул себя по мнению лбу. Разумеется, фактически автор этих строк равным образом был приглашен. И более того равно как лишь мужчина, в рассуждении нежели значительно сказала ми Роза; пидор Кики, который-нибудь в свой черед присутствовал там, безвыгодный шел на счет. Я успел слетать да сметь комплект цветов, ананас, погремушку равно плитку шоколада.

Заля встретила меня улыбкой светской дамы. В черном декольтированном платье, возлюбленная восседала вот главе стола. Ее золотые щебенка сверкали. Я осведомился, в духе чувствует себя малютка, равным образом вручил целлулоидную погремушку равно шоколад. Розка сияла.

Ананас да дары флоры моя особа поднес Лилли:

– От души желаю счастья.

– Он был равным образом остается настоящим кавалером, – сказала Роза. – А теперь, Робби, усаживайся вместе с нами.

Лилли была лучшей подругой Розы. Она сделала блестящую карьеру. Она достигла того, зачем является заветной мечтой каждой маленькой проститутки, – симпатия была дамой с отеля. Дама изо отеля никак не значит для пульт управления – симпатия живет во гостинице равным образом дальше заводит знакомства. Для большинства проституток сие недостижимо. У них неграмотный навалом ни гардероба, ни денег, с целью пользоваться выполнимость по малой мере некоторое эпоха прожить, выжидая клиентов. А вона Лилли пусть бы равно селилась большею частью на провинциальных гостиницах, а весь а вслед изрядно парение скопила около хорошо тысячи марок. Теперь возлюбленная собиралась иссякнуть замуж. Ее грядущий благоверный имел маленькую ремонтную мастерскую. Он знал по части ее прошлом, равным образом сие ему было безразлично. За предстоящее симпатия был в состоянии малограмотный беспокоиться. Когда одна с таких девиц выходила замуж, получай нее дозволено было положиться. Она сделано до сей времени испытала, равным образом ей сие надоело. Такая становилась верной женой.

Свадьба Лилли была назначена сверху понедельник. Сегодня роза давала ради нее заключительный ужин. Все собрались, с целью на финальный крат побыть купно со Лилли. После свадьбы ей сейчас грешно склифосовский семо приходить.

Заля налила ми чашку кофе. Алоис подбежал от огромным пирогом, усыпанным изюмом, миндалем равно зелеными цукатами. Розуля отрезала ми крупный кусок.

Я знал, во вкусе долженствует поступить. Откусив из видом знатока главнейший кусок, автор этих строк изобразил величайшее удивление:

– Черт возьми! Но сие уж, конечно, невыгодный покупное.

– Сама пекла, – сказала осчастливленная Роза. Она была великолепной поварихой да любила, когда-никогда сие признавали. С ее гуляшами равным образом пирогами сам черт отнюдь не был в силах соревноваться. Недаром возлюбленная была чешкой.

Я огляделся. Вот они сидят после одним столом – сии труженицы получай виноградниках господа бога, надежно знающие людей, солдаты любви: писаная красавица Валли, у которой давеча кайфовый момент ночной прогулки возьми автомобиле украли горжетку с белого песца; одноногая Лина, ковыляющая получи протезе, же до сей времени вновь находящая любовников; блядушка Фрицци, которая любит плоскостопого Алоиса, ежели и ранее давненько могла бы пользоваться собственную квартиру равно ютиться держи содержании у состоятельного любовника; краснощекая Марго, которая вечно разгуливает на убор горничной да возьми сие ловит элегантных клиентов, равно самая младшая – Марион, сияющая да бездумная; Кики – что невыгодный может принимать во внимание мужчиной, благодаря тому что что такое? ходит на женском платье, румянится равно красит губы; бедная Мими, которой однако тяжелее двигаться до панели, – ей сделано сороковничек пятью планирование да вены у нее вздулись. Было сызнова изрядно девиц изо баров равным образом ресторанов, которых ваш покорнейший слуга никак не знал, и, наконец, во качестве второго почетного гостя маленькая, седая, сморщенная, наравне шербет яблоко, «мамаша» – наперсница, утешительница равно оплот всех ночных странниц, – «мамаша», которая торгует горячими сосисками получи углу Николайштрассе, служит ночным буфетом да разменной кассой и, выключая своих франкфуртских сосисок, продает снова тайком сигареты да презервативы равным образом ссужает деньгами.

Я знал, на правах нужно себя держать. Ни пустозвонство касательно делах, ни одного скользкого намека; нужно вычеркнуть с памяти необычайные данные Розы, по причине которым возлюбленная заслужила кличку «Железной кобылы», пренебрегать беседы что касается любви, которые Фрицци вела не без; торговцем скота Стефаном Григоляйтом, забыть, вроде пляшет Кики сверху рассвете окрест корзинки вместе с булочками. Беседы, которые велись здесь, были достойны любого дамского общества.

– Все уж приготовлено, Лилли? – спросил я.

Она кивнула:

– Приданым ваш покорный слуга запаслась давно.

– Великолепное приданое, – сказала Роза. – Все полностью, вплоть поперед последнего кружевного покрывальца.

– А с который сие радости нужны кружевные покрывальца? – спросил я.

– Ну что-то ты, Робби! – роза посмотрела получай меня таково укоризненно, почто ваш покорный слуга поспешил вспомнить. Кружевные покрывальпа, вязанные ручной равным образом покрывающие диваны да кресла, – сие но мандара мещанского уюта, сакральный примета брака, утраченного рая. Ведь сам черт с них безвыгодный был проституткой сообразно темпераменту; каждую привело ко этому катастрофа мирного обывательского существования. Их тайной мечтой была супружеская постель, а никак не порок. Но ни одна вовеки безграмотный призналась бы во этом.

Я сел ко пианино. роза ранее давным-давно ожидала этого. Она любила музыку, в качестве кого безвыездно такие девицы. Я сыграл нате прощанье снова-здорово те песни, которые любили симпатия да Лилли. Сперва «Молитву девы». Название далеко не абсолютно уместное не который иное здесь, хотя во всяком случае сие была всего лишь бравурная пьеска со множеством бренчащих аккордов. Потом «Вечернюю песню птички», «Зарю во Альпах», «Когда умирает любовь», «Миллионы Арлекина» равным образом на закрытие «На родину хотел бы ваш покорный слуга вернуться». Это была ненаглядная шлягер Розы. Ведь проститутки – сие самые суровые равным образом самые сентиментальные существа. Все в любви и согласии пели, Кики вторил.

Лилли введение собираться. Ей нужно было заскочить вслед своим женихом. Заля от души расцеловала ее.

– Будь здорова, Лилли. Гляди никак не робей… Лилли ушла, нагруженная подарками. И, всех благ пишущий эти строки проклят, личико ее итак отнюдь иным. Словно сгладились те резкие черты, которые проступают у каждого, кто именно сталкивается из человеческой подлостью. Ее рыло следственно мягче. В нем равным образом действительно появилось как бы через молодожен девушки.

Мы вышли из-за двери равно махали руками вслед за Лилли. Вдруг Мими разревелась. Она равно хозяйка во время оно была замужем. Ее сожитель снова на войну умер с воспаления легких. Если бы дьявол погиб получи фронте, у нее была бы небольшая пенсион да отнюдь не пришлось бы ей устроиться возьми панель. Розка похлопала ее объединение спине:

– Ну-ну, Мими, малограмотный размокай! Идем-ка выпьем до этих пор согласно глотку кофе.

Все ватага вернулось на потемневший «Интернациональ», наравне масса куриц во курятник. Но быль сам свой уж никак не возвращалось.

– Сыграй нам что-нибудь получи прощанье, – сказала Роза. – Для бодрости.

– Хорошо, – ответил я. – Давайте-ка отхватим «Марш старых товарищей».

Потом распрощался равно я. Розка успела затолкнуть ми рол от пирогами. Я отдал его сыну «мамаши», какой ранее устанавливал получи и распишись Нокс ее казан из сосисками.


* * *

Я раздумывал, что-то предпринять. В заведение никак не желательно ни во коем случае, на киноискусство тоже. Пойти вы на мастерскую? Я трусливо посмотрел держи часы. Уже восемь. Кестер, надо быть, вернулся. При нем Ленц безвыгодный сможет долго беседовать в отношении пирушка девушке. Я трогай во мастерскую.

Там горел свет. И отнюдь не только лишь на помещении – огульно дввр был залит светом. Кроме Кестера, ни одной живой души безвыгодный было.

– Что на этом месте происходит, Отто? – спросил я. – Неужели твоя милость продал кадилляк?

Кестер засмеялся:

– Нет. Это Готтфрид устроил небольшую иллюминацию.

Обе очки кадилляка были зажжены. Машина стояла так, аюшки? снопы света падали сквозь окна неуклонно сверху цветущую сливу. Ее лилейность казалась волшебной. И мгла около нее шумела, будто прибой сумрачного моря.

– Великолепно! – сказал я. – А идеже а он?

– Пошел дать чего-нибудь поесть.

– Блестящая мысль, – сказал я. – У меня вещь кажется головокружения. Но, возможно, сие прямо ото голода.

Кестер кивнул:

– Поесть вечно полезно. Это первый принцип всех старых вояк. Я теперича в свой черед учинил кой-что головокружительное. Записал «Карла» держи гонки.

– Что? – спросил я. – Неужели для шестое? Он кивнул.

– Черт подери, Отто, хотя после этого но короче полно лихих гонщиков. Он который раз кивнул:

– По классу спортивных машин участвует Браумюллер.

Я стал засучивать рукава:

– Ну, если бы так, о ту пору вслед дело, Отто. Закатим большую смазочную баню нашему любимцу.

– Стой! – крикнул завершающий романтик, поместившийся во эту минуту. – Сперва самочки заправимся.

Он стал разворачивать свертки. На столе появились: сыр, хлеб, копченая салями – твердая, равно как камень, шпроты. Все сие автор сих строк запивали ладно охлажденным пивом. Мы ели, на правах стадо изголодавшихся косарей. Потом взялись ради «Карла». Два часа наша сестра возились из ним, проверили равным образом смазали безвыездно подшипники. Затем наш брат не без; Ленцем поужинали единаче раз.

Готтфрид включил на иллюминацию до этих пор равным образом форд. Одна изо его фар по стечению обстоятельств уцелела подле аварии. Теперь симпатия торчала нате выгнутом в высоту шасси, накось устремленная для небу.

Ленц был доволен.

– Вот так; а теперь, Робби, принеси-ка бутылки, да ты да я возвышенно отметим «праздник цветущего дерева». Я поставил получи и распишись табльдот коньяк, волокноотделитель равным образом банан стакана.

– А себе? – спросил Готтфрид.

– Я никак не пью.

– Что такое? С почему бы так?

– Потому, в чем дело? сие проклятое пир в большинстве случаев неграмотный доставляет ми никакого удовольствия.

Ленц некоторое пора разглядывал меня.

– У нашего ребенка далеко не целое дома, Отто, – сказал некто капельку погодя.

– Оставь его, раз в год по обещанию возлюбленный малограмотный хочет, – ответил Кестер. Ленц налил себя глубокий стакан:

– В протекание последнего времени мальчуга горсточка свихнулся.

– Это до этих пор безвыгодный самое худшее, – заявил я. Большая красная серп луны взошла по-над крышами фабрики вразрез нас. Мы до этих пор помолчали немного, позже ваш покорный слуга спросил: – Послушай, Готтфрид, так-таки ты, кажется, артист во вопросах любви, невыгодный сермяга ли?

– Знаток? Да автор этих строк звание на любовных делах, – ограниченно ответил Ленц.

– Отлично. Так вишь ваш покорный слуга хотел бы узнать: век ли рядом этом ведут себя по-дурацки?

– То очищать наравне по-дурацки?

– Ну так, будто твоя милость полупьян. Болтают, несут всякую мутотень да для тому а обманывают?

Ленц расхохотался:

– Но, деточка! Так во всяком случае сие но по сию пору обман. Чудесный обман, изобретенный мамашей природой. Погляди сверху эту сливу. Ведь возлюбленная также обманывает. Притворяется куда ни на есть сильнее красивой, нежели после окажется. Ведь было бы отвратительно, разве бы влечение имела по малой мере какое-то позиция ко правде. Слава богу, невыгодный совершенно фактически могут взять в близкие руки себя сии проклятые моралисты.

Я поднялся:

– Значит, твоя милость думаешь, в чем дело? помимо некоторого обмана заключая невыгодный иногда любви?

– Вообще неграмотный бывает, детка.

– Да, да около этом дозволено проступить крайне смешным.

Ленц ухмыльнулся:

– Заметь себе, мальчик: никогда, вовеки да вовеки безграмотный покажется женщине смешным тот, кто именно что-нибудь делает про нее. Будь сие ажно самая пошлая комедия. Делай в чем дело? хочешь, – постой возьми голове, болтай самую дурацкую чепуху, хвастай, на правах павлин, распевай перед ее окном, а избегай исключительно одного – неграмотный не поминай лихом деловит! Не не поминай лихом рассудочен!

Я нежданно-негаданно оживился:

– А твоя милость в чем дело? думаешь об этом, Отто? Кестер рассмеялся:

– Пожалуй, сие правда.

Он встал и, подойдя для «Карлу», поднял чехол мотора. Я достал бутылку рома равно сызнова единовластно микрофон да поставил нате стол. Отто запустил машину. Мотор вздыхал по-серьезному да сдержанно. Ленц забрался со ногами получай подоконник да смотрел в двор. Я подсел ко нему:

– А тебе бывало когда-нибудь напиться, в отдельных случаях твоя милость был в четверик руки от женщиной?

– Частенько случалось, – ответил он, безвыгодный пошевельнувшись.

– Ну равным образом что-то же?

Он покосился в меня:

– Ты имеешь на виду, даже если натворил чего-нибудь рядом этом? Никогда неграмотный выпрашивать прощения, детка! Не разговаривать. Посылать цветы. Без письма. Только цветы. Они совершенно прикрывают. Даже могилы.

Я посмотрел сверху него. Он был неподвижен. В его глазах мерцали отблески белого света, заливавшего отечественный двор. Мотор однако единаче работал, понизив голос урча: казалось, ась? мир подина нами вздрагивает.

– Пожалуй, в эту пору моя особа был в состоянии бы ничтоже сумняшеся выпить, сказал мы равно откупорил бутылку.

Кестер заглушил мотор. Потом обернулся для Ленцу:

– Луна ранее хватит за глаза светит, с тем дозволительно было узнать рюмку, Готтфрид. Выключи иллюминацию. Особенно для форде. Эта фрукт напоминает ми перекошенный прожектор, напоминает войну. Невесело встарь на ночном полете, рано или поздно такие твари вцеплялись во самолет.

Ленц кивнул:

– А ми они напоминают… да, впрочем, безвыездно равняется что! – Он поднялся равным образом выключил фары.

Луна ранее выбралась с подачи фабричных крыш. Она становилась по сию пору резче и, по образу великоватый яичный фонарь, висела нынче нате ветвях сливы. А ветви на полутонах раскачивались, колеблемые легким ветерком.

– Диковинно! – сказал крошечку спустя Ленц. – Почему сие устанавливают памятники разным людям, а благодаря чего бы невыгодный внести ригведа луне иначе цветущему дереву?


* * *

Я раным-ранехонько пришел домой. Когда ваш покорнейший слуга отпер янус во коридор, послышалась музыка. Играл граммофон Эрны Бениг – секретарши. Пел тихий, опрятный сарафановый голос. Потом заискрились приглушенные скрипки равным образом пиччикато получай банджо. И который раз голос, проникновенный, ласковый, что задыхающийся с счастья. Я прислушался, стараясь уловить слова. Тихое рулада дамское сословие звучало необычайно трогательно здесь, на темном коридоре, по-над швейной машиной госпожа Бендер равно сундуками семейства Хассе…

Я поглядел получай урод кабаньей головы бери стене во кухне, – слышно было, на правах чумичка грохочет после этого посудой. – «Как могла мы водиться вне тебя?..» – пел визг общем во двух шагах, следовать дверью.

Я пожал плечами равным образом сделай так на свою комнату. Рядом слышалась возбужденная перебранка. Уже помощью ряд минут раздался биение равно вошел Хассе.

– Не помешаю? – спросил дьявол утомленно.

– Нисколько, – ответил я. – Хотите выпить?

– Нет, быстро паче отнюдь не стоит. Я только лишь посижу.

Он придурковато глядел во область до собой.

– Вам-то хорошо, – сказал он. – Вы одиноки.

– Чепуха, – возразил я. – Когда всё-таки эпоха торчишь гляди в такой мере один, равным образом свет не мил – поверьте олигодон мне.

Он сидел съежившись во кресле. Глаза его казались остекленевшими. В них отражался мир уличного фонаря, проникавший во полутьму комнаты. Его худые рамена обвисли.

– Я себя по-другому представлял жизнь, – сказал дьявол погодя.

– Все автор сих строк так… – сказал я.

Через получас спирт ушел для себе, с целью ограничиться от женой. Я отдал ему ряд газет равно полбутылки ликера кюрассо, не без; незапамятных времен застрявшую у меня для шкафу, – вкрадчиво сладкая дрянь, да чтобы него-то во вкусе раз в год по обещанию хороша, чай симпатия весь так же сносно малограмотный смыслил на этом.

Он вышел тихо, почти не слабо – тенечек во тени, – ровно погас. Я запер из-за ним дверь. Но вслед за сие мгновенье изо коридора, как мах пестрого шелкового платка, впорхнул отрывок музыки – скрипки, приглушенные банджо – «Как могла ваш покорный слуга обитать кроме тебя?»

Я сел у окна. Кладбище было залито лунной синевой. Пестрые сплетения световых реклам взбирались бери вершины деревьев, равным образом с мглы возникали, мерцая, каменные надгробья. Они были безмолвны равно совсем малограмотный страшны. Мимо них проносились, гудя, автомашины, равным образом лучи с фар высунув язык пробегали по части выветрившимся строкам эпитафий.

Так моя особа просидел порядком долго, размышляя что касается всякой всячине. Вспомнил, какими автор сих строк были тогда, возвратясь из войны, – молодое поколение равно лишенные веры, в духе шахтеры изо обвалившейся шахты. Мы хотели было защищать навстречу всего, ась? определило наше прошлое, – визави лжи равным образом себялюбия, корысти да бессердечия; я ожесточились равным образом невыгодный доверяли никому, исключая ближайшего товарища, малограмотный верили ни вот что, исключая таких сроду нас неграмотный обманывавших сил, в духе небо, табак, деревья, средства равным образом земля; да что-то а изо сего получилось? Все рушилось, фальсифицировалось равным образом забывалось. А тому, кто именно невыгодный умел забывать, оставались всего бессилие, отчаяние, холодность да водка. Прошло времена великих человеческих мужественных мечтаний. Торжествовали дельцы. Продажность. Нищета.


* * *

«Вам хорошо, ваша сестра одиноки», – сказал ми Хассе. Что ж, равно в самом деле весь отлично, – кто одинок, оный безграмотный довольно покинут. Но по временам согласно вечерам сие искусственное постройка обрушивалось да общежитие становилась рыдающей стремительной мелодией, стремительно дикой тоски, желаний, скорби равно надежд. Вырваться бы изо сего бессмысленного отупения, бессмысленного вращения этой вечной шарманки, – выходить по барабасу куда. Ох, сия жалкая иллюзия касательно том, чтоб примерно чуточку теплоты, – разве бы возлюбленная могла претвориться в жизнь на двух руках да склонившемся лице! Или сие равным образом самообман, импичмент равным образом бегство? Бывает ли что-нибудь иное, исключая одиночества?

Я закрыл окно. Нет, иного малограмотный бывает. Для всего делов иного сверх меры чуточку почвы около ногами.


* * *

Все а получи следующее утро автор этих строк вышел беда чем свет равно согласно дороге во мастерскую разбудил владельца маленькой цветочной лавки. Я выбрал перегар роз равно велел моментально а отослать. Я почувствовал себя порядком странно, если стал как черепаха вписывать бери карточке адрес. знатная Хольман…

V

Кестер, надев самый архаичный костюм, отправился на финансовое управление. Он хотел добиться, чтоб нам уменьшили налог. Мы вместе с Ленцем остались во мастерской.

– К бою, Готтфрид, – сказал я. – Штурмуем полный кадилляк.

Накануне в вечернее время было опубликовано наше объявление. Значит, я еще могли поджидать покупателей, – разве они заключая окажутся. Нужно было подготовить машину.

Сперва промыли всё-таки лакированные поверхности. Машина засверкала равно выглядела ранее возьми сотню марок дороже. Потом залили на двигатель масло, самое густое, какое исключительно нашлось. Цилиндры были неграмотный изо лучших равным образом чуть стучали. Это возмещалось густотою смазки, двигатель работал чудо как тихо. Коробку скоростей равным образом дифер ты да я в свой черед залили густою смазкой, с намерением они были абсолютно беззвучны.

Потом выехали. Вблизи был узел вместе с бог безотрадный мостовой. Мы прошли по мнению нему получи скорости на полустолетие километров. Шасси громыхало. Мы выпустили пятнадцать минут атмосферы изо баллонов равным образом проехали до этих пор раз. Стало получше. Мы выпустили вновь одну четвертка атмосферы. Теперь поуже ничто безвыгодный гремело.

Мы вернулись, смазали скрипевший капот, приспособили ко нему порядочно небольших резиновых прокладок, залили во теплообменник горячей воды, воеже авто разом но запускался, да опрыскали машину исподнизу керосином изо пульверизатора – в дальнейшем равным образом появился блеск. После всего делов Готтфрид Ленц воздел шуршики ко небу:

– Гряди же, дозволенный покупатель! Гряди, что до приятный владатель бумажника! Мы ждем тебя, по образу молодой невесту.


* * *

Но приданница заставляла себя ждать. И потому-то автор вкатили нате канаву боевую колесницу булочника да стали брать переднюю ось. Несколько часов автор работали мирно, под безвыгодный разговаривая. Потом мы услышал, зачем Юпп у бензиновой колонки стал громогласно присвистывать песню: «Чу! кто такой тама входит со двора!..»

Я выбрался с канавы равно поглядел во окно. Невысокий кряжистый куверта бродил кругом кадилляка. У него была внешний вид солидного буржуа.

– Взгляни-ка, Готтфрид, – прошептал я. – Неужели сие невеста?

– Несомненно, – зараз откликнулся Ленц. – Достаточно глянуть возьми его лицо. Он ни одной живой души уже безвыгодный видел, да поуже недоверчив. В атаку, марш! Я остаюсь на резерве. Приду сверху выручку, буде самовольно никак не справишься. Помни об моих приемах. – Ладно.

Я вышел в двор.

Человек встретил меня взглядом умных черных глаз. Я представился:

– Локамп.

– Блюменталь.

Представиться – сие был основной принятие Готтфрида. Он утверждал, ась? тем самым махом но создается сильнее интимная атмосфера. Его следующий хитрость заключался во чрезвычайной сдержанности во начале разговора, – первоначально прослушать покупателя, вместе с тем с тем подсоединиться там, идеже лишь удобнее.

– Вы пришли в области поводу кадилляка, патрон Блюменталь? – спросил я.

Блюменталь кивнул.

– Вот он! – сказал я, указывая сверху машину.

– Вижу, – ответил Блюменталь.

Я бурно оглядел его. «Держись, – подумал я, – сие коварная бестия».

Мы прошли от двор. Я открыл дверцу да запустил мотор. Потом аз многогрешный помолчал, предоставляя Блюменталю промежуток времени на осмотра. Он уж, конечно, найдет что-нибудь, так чтобы покритиковать, тут-то моя персона да включусь.

Но Блюменталь синь порох безвыгодный осматривал. Он равно никак не критиковал. Он как и молчал да стоял, что идол. Мне значительнее сносно далеко не оставалось делать, равно моя особа пустился наугад.

Начал автор вместе с того, что-нибудь долго равно входя во все подробности стал обрисовывать кадилляк, в качестве кого матушка своего ребенка, равным образом пытался быть этом выяснить, разбирается ли мои курсист во машинах. Если симпатия знаток, ведь нужно подробнее стелиться относительно моторе равно шасси, даже если шиш никак не смыслит, – упирать бери комфорт да финтифлюшки.

Но симпатия безвыездно сызнова вничью отнюдь не обнаруживал себя. Он всего-навсего слушал. А пишущий эти строки продолжал балакать да поуже своевольно казался себя чем-то может статься воздушного шара.

– Вам нужна машина, собственно, какого назначения? Для города иначе говоря про дальних поездок? – спросил ваш покорнейший слуга наконец, чтоб взять во этом встретить точку опоры.

– Как придется, – заявил Блюменталь.

– Ах, видишь как! Вы самочки будете водить, либо у вы шофер?

– По обстоятельствам.

«По обстоятельствам»! Этот типчик отвечал, в качестве кого попугай. Он, видно, принадлежал для братству монахов-молчальников.

Чтобы раз как-то его оживить, мы попытался подтолкнуть его самого хватить что-нибудь. Обычно сие делает покупателей паче общительными.

Я опасался, что такое? некто немудрено заснет у меня получи и распишись глазах.

– Верх открывается равно поднимается чудно свободно про эдакий больший машины, – сказал я. – Вот попробуйте самочки поднять. Вы управитесь одной рукой.

Но Блюменталь нашел, что-нибудь во этом пропал необходимости. Он видит равным образом так. Я из треском захлопывал дверцы, тряс ручки:

– Вот видите, сносно отнюдь не разболтано. Все закреплено надежно. Испытайте сами…

Блюменталь ничто безвыгодный проверял. Для него по сию пору было само с лица разумеющимся. Чертовски стойкий орешек.

Я показал ему боковые стекла:

– Поднимаются да опускаются из поразительной легкостью. Можно врезать получай любом уровне. Он инда малограмотный пошевелился.

– К тому же, небьющееся стекло, – добавил я, ранее начиная отчаиваться. – Это неоценимое преимущество! Вот у нас во мастерской безотлагательно ремонтируется форд…

– Я рассказал, равно как погибла жинка булочника, равным образом инда приукрасил каплю эту историю, погубив вкупе не без; матерью до этого времени равным образом ребенка.

Но единица у Блюменталя была будто несгораемый шкаф.

– Небьющееся хрусталь в эту пору в всех машинах, – прервал возлюбленный меня. – В этом ничто особенного нет.

– Ни во одной машине серийного производства несть небьющегося стекла, – возразил ваш покорнейший слуга со ласковой решительностью. – В лучшем случае сие токмо ветровые стекла во некоторых моделях. Но никакими силами образом отнюдь не боковые.

Я нажал получи и распишись сигнал да перешел ко описанию комфортабельного внутреннего устройства – багажника, сидений, кармана, приборного щитка; ваш покорнейший слуга малограмотный упустил ни одной подробности, включил ажно зажигалку, дай тебе располагать мотив задать сигарету равно постараться уж на что таким образом немножко умерить его, же дьявол отклонил равно это.

– Спасибо, далеко не курю, – сказал симпатия равно посмотрел для меня вместе с выражением экой скуки, что такое? аз многогрешный как бес с коробочки ощутил страшное догадка – может быть, возлюбленный совершенно равно далеко не ко нам направлялся, а забрел семо случайно; может быть, симпатия собирался разбирать машину ради метания петель тож суперрегенератор равно тогда торчал неотложно нетрудно через нерешительности, переминаясь возьми месте, перед нежели отплыть дальше.

– Давайте сделаем пробную поездку, глава Блюменталь, – предложил моя персона наконец, еще глубоко измочаленный.

– Пробную поездку? – переспросил возлюбленный так, можно представить моя особа предложил ему искупаться.

– Ну да, проедем. Вы но должны самочки убедиться, получи аюшки? способна машина. Она просто-напросто стелется соответственно дороге, идет, наравне согласно рельсам. И движок не терпится так, можно представить данный стопудовый фаэтон получше пушинки.

– Эти ужак ми пробные катания! – симпатия искоса отмахнулся. – Пробные катания шиш безграмотный показывают. Недостатки механизмы обнаруживаются всего-навсего потом.

«Еще бы, падший ангел твоя милость чугунный, – думал автор обозленно, – который ж твоя милость хочешь, с целью аз многогрешный тебя носом тыкал на недостатки?»

– Нет беспричинно нет, – сказал аз многогрешный равным образом простился не без; последней надеждой. Этот типчик открыто безвыгодный собирался покупать.

Но туточки симпатия вдруг обернулся, посмотрел ми напрямик на зеницы да спросил тихо, отчетливо равным образом ахти быстро;

– Сколько стоит только машина?

– Семь тысяч марок, – ответил я, отнюдь не сморгнув, ровно изо пистолета выстрелил. Я знал твердо: ему безграмотный приходится ни бери мгновенье показаться, как бы ваш покорнейший слуга размышляю. Каждая минута промедления могла бы привыкать во тысячу марок, которую спирт выторговал бы. – Семь тысяч марок, нетто, – повторил аз многогрешный бойко равным образом подумал: «Если твоя милость неотложно предложишь пять, в таком случае получишь машину».

Но Блюменталь далеко не предлагал ничего. Он всего только немногословно фыркнул:

– Слишком дорого.

– Разумеется, – сказал я, считая, что такое? об эту пору сейчас фактически неграмотный бери почто надеяться.

– Почему «разумеется»? – спросил Блюменталь сверх ожидания около нормальным человеческим тоном.

– Господин Блюменталь, – сказал я, – а вас встречали на наше пора кого-нибудь, который по-другому откликнулся бы, когда-когда ему называют цену? Он бережно посмотрел получи меня. Потом получай его лице мелькнуло черт знает что чаятельно улыбки:

– Это правильно. Но устройство все ж таки чересчур дорога.

Я безграмотный верил своим ушам. Вот он, наконец-то, сущий тон! Тон заинтересованного покупателя! Или, может быть, сие ещё раз какой-то последний сатанинский прием?

В сие времена во пролив вошел здорово изящный франт. Он достал изо кармана газету, заглянул туда, посмотрел для факс на дому равно направился ко мне:

– Здесь продают кадилляк?

Я кивнул и, малограмотный находя слов, уставился для желтую бамбуковую тросточка равно кожаные перчатки франта.

– Не могу ли мы посмотреть? – продолжал спирт не без; неподвижным лицом.

– Машина находится здесь, – сказал я. – Но будьте любезны повременить немного, пишущий эти строки без дальних слов занят. Пройдите пока, пожалуйста, на помещение.

Франт некоторое миг прислушивался для работе мотора, первое дело из критическим, а дальше вместе с удовлетворенным выражением лица; впоследствии некто позволил ми жить его во мастерскую.

– Идиот! – зарычал ваш покорнейший слуга нате него да поспешил вернуться ко Блюменталю.

– Если вам на худой конец разок проедетесь в машине, вам поиному отнесетесь ко цене, – сказал я. – Вы можете вкушать ее какое количество угодно. Если позволите, ежели вас беспричинно удобнее, в таком случае автор этих строк ввечеру могу дать вслед вами, ради сделать пробную поездку.

Но мимолетное непостоянство еще прошло. Блюменталь заново превратился на гранитовый памятник.

– Ладно уж, – сказал он. – Мне период уходить. Если моя персона захочу проехаться на пробы, моя особа вас позвоню.

Я видел, ась? чище ни аза безвыгодный поделаешь. Этого человека воспрещено было охватить словами.

– Хорошо, – сказал я. – Но невыгодный дадите ли вас ми особый телефон, воеже пишущий эти строки был в состоянии сообщить вас, даже если до данный поры кто-нибудь достаточно интересоваться машиной?

Блюменталь в одно красота время чудеса да и только посмотрел бери меня:

– Тот, который исключительно интересуется, единаче малограмотный покупатель. Он вытащил больший папиросница да протянул мне. Оказалось, ась? возлюбленный что ни говори курит. И, для тому же, сигары «Коронас», чисто загребает монета возами. Но нынче ми уж однако было безразлично. Я взял сигару. Он приветливо пожал ми руку равным образом ушел. Глядя вслед, моя особа проклинал его безмолвно, а основательно. Потом вернулся на мастерскую.

– Ну как? – встретил меня гоголь – симпатия а Готтфрид Ленц. – Как у меня получилось? Вижу, что-то твоя милость мучишься, гляди равным образом решил помочь. Благо Отто переоделся здесь, предварительно тем вроде вступить в брак во финансовое управление. Я увидел, сколько после этого висит его благообразный костюм, мгновенно напялил его, выскочил на иллюминатор да вошел на пропилеи как бы серьёзный покупатель. Здорово проделано, далеко не да ли?

– По-идиотски проделано, – возразил я. – Он а хитрее, нежели автор сих строк оба, сообща взятые! Погляди для эту сигару. Полторы марки штука. Ты спугнул миллиардера!

Готтфрид взял у меня сигару, понюхал равным образом закурил:

– Я спугнул жулика, вишь кого. Миллиардеры никак не курят таких сигар. Они покупают те, в чем дело? полпфеннига штука.

– Чепуха, – ответил я. – Жулик безвыгодный назовет себя Блюменталем. Жулик представится графом Блюменау не в таком случае — не то кажется этого.

– Он вернется, – сказал Ленп, наравне спокон века охваченный надежд, равно выдохнул сигарный смрад ми во лицо.

– Он поуже никак не вернется, – возразил моя особа убежденно. – Однако идеже сие твоя милость раздобыл бамбуковую палку равно перчатки?

– Взял на долг. В магазине Бенн равным образом компания, в противоположность нас. Там у меня знакомая продавщица. А палка я, пожалуй, оставлю. Она ми нравится. – И, обильный собою, спирт стал махать яснополянский мудрец палкой.

– Готтфрид, – сказал я. – Ты тогда погибаешь впустую. Знаешь что? Иди на варьете, бери эстраду. Там тебе место.


* * *

– Вам звонили, – сказала Фрида, косоглазая холопка женщина Залевски, при случае пишущий эти строки средь бела дня забежал на короткий срок домой.

Я обернулся для ней:

– Когда?

– С полчасика назад. И звонила дама.

– Что симпатия говорила?

– Что хочет обзвонить до этих пор однова вечером. Только ваш покорнейший слуга махом сказала, сколько насилу ли стоит. Что вам в области вечерам никогда в жизни неграмотный иногда дома.

Я уставился возьми нее:

– Что? Вы таково да сказали? Господи, так например бы кто-нибудь научил вы побеседовать со кем по душе за телефону.

– Я умею побеседовать не без; кем по душе объединение телефону, – заявила бесцеремонно Фрида. – Вы во всяком случае в самом деле сроду отнюдь не бываете под своей смоковницей по части вечерам.

– Вам по сего перевелся никакого дела, – рассердился я. – В соседний крата вам сызнова станете рассказывать, что-то у меня носки дырявые.

– Отчего ж нет, могу, – ответила верная язвительно, вытаращив возьми меня приманка воспаленные красноватые глаза. Мы вместе с ней с незапамятных времен враждовали.

Всего приятнее было бы запихать ее головой во кастрюлю со супом, так моя персона сдержался, полез во карман, ткнул ей на руку марку равным образом спросил примирительно:

– Эта дамочка никак не назвала себя?

– Не-ет, – сказала Фрида.

– А экой у нее голос? Немного глуховатый, низкий, да кажется, примерно симпатия отдаленно охрипла, далеко не где-то ли?

– Не помню, – заявила верная приближенно равнодушно, можно подумать ваш покорнейший слуга равно безвыгодный давал ей марки.

– Какое у вы красивое колечко, преимущество прелестное, – сказал я. – Ну прикиньте получше, может присутствовать за всем тем припомните?

– Нет, – ответила Фрида, этак равно сияя через злорадства.

– Ну таково уходи равным образом повесся, чертова метелка! – прошипел автор равным образом ушел, безграмотный оборачиваясь.


* * *

Вечером пишущий эти строки пришел на флэт наравне на шесть. Отперев дверь, пишущий эти строки увидел необычную картину. В коридоре стояла немка Бендер – единомышленница с приюта пользу кого младенцев, равным образом кругом нее столпились однако прекрасный пол нашей квартиры.

– Идите-ка сюда, – позвала женщина Залевски. Оказывается, причиной сборища был разубранный бантиками младенец. Фрау Бендер привезла его во коляске. Это был самый вседневный ребенок, хотя однако дамы наклонялись по-над ним со выражением такого неистевого восторга, как сие было бульон дитя, появившееся бери свет. Все они кудахтали да ворковали, щелкали пальцами по-над носом маленького существа равно складывали рот бантиком. Даже Эрна Бениг во своем драконовом халат участвовала во этой оргии платонического материнства.

– Разве сие безграмотный очаровательное существо? – спросила обращение Залевски, расплываясь с умиления.

– Об этом дозволено хорэ вместе с уверенностью заметить исключительно полет при помощи двадцать – тридцать, – ответил я, косясь возьми телефон. Лишь бы всего лишь меня безграмотный вызвали на ведь время, временно после этого всегда во сборе.

– Да ваша милость посмотрите получи него хорошенько, – требовала ото меня обращение Хассе.

Я посмотрел. Младенец на правах младенец. Ничего особенного на нем не позволяется было обнаружить. Разве почто баснословно маленькие ручонки равным образом следом – странное сознание, сколько все же да самостоятельно был в бывалошное время таким крохотным.

– Бедный червячок, – сказал я. – Он до этих пор равно малограмотный подозревает, который ему предстоит. Хотел бы ваш покорный слуга знать, что-то сие хорош из-за война, получай которую спирт поспеет.

– Жестокий человек, – сказала мадам Залевски. – Неужели у вам блистает своим отсутствием чувств?

– У меня даже если чрезмерно бесчисленно чувств, – возразил я. – В противном случае у меня отнюдь не было бы таких мылей. – С этими словами автор отступил для себя во комнату.

Через десяток минут зазвонил телефон. Я услышал, что такое? называют меня, равно вышел. Разумеется, весь артель единаче оставалось там. Оно безграмотный расступилось да тогда, когда, прижав ко уху трубку, пишущий эти строки слушал глас Патриции Хольман, благодарившей меня вслед за цветы. Наконец младенцу, который, видимо, был самым разумным с этой компании, надоели всегда обезьяньи штуки, равно симпатия как дьявол с коробочки пылко заревел.

– Простите, – сказал автор на отчаянии на трубку. – Я синь порох никак не слышу, тогда разоряется младенец, да сие безграмотный мой.

Все дамы шипели, равно как гнездилище змей, дай тебе утихомирить орущее существо. Но они достигли всего только того, что такое? дьявол вновь хлеще разошелся. Лишь сегодня моя особа заметил, зачем сие точно необычайное дитя: дыхалка у него, достоит быть, доставали прежде бедер, а то не позволяется было разжевать такую потрясающую звонкость его голоса. Я оказался на адски затруднительном положении: мои бельма метали яростные убеждения возьми настоящий материн спектакль, а ртом моя персона пытался уста разверзлись во телефонную трубку приветливые слова; с темени вплоть до носа автор был воплощением грозы, через носа впредь до подбородка – солнечным весенним полднем. Позже автор этих строк самоуправно безграмотный был в состоянии понять, по образу ми по сию пору но посчастливилось заключить соглашение в рассуждении встрече получи и распишись нижеупомянутый вечер.

– Вы должны были бы определить тогда звуконепроницаемую телефонную будку, – сказал автор этих строк жена Залевски. Но возлюбленная из-за словом сказать во отделение далеко не полезла.

– С в чем дело? бы это? – спросила она, сверкая глазами. – Неужели вы круглым счетом счета надо скрывать?

Я смолчал равным образом удалился. Нельзя начинать на борьбу сравнительно из чем возбужденных материнских чувств. На их стороне моралисты просто-напросто мира.

На вечор была назначена заседание у Готтфрида. Поужинав во небольшом трактире, автор этих строк отправился для нему. По пути купил во одном с самых элегантных магазинов мужчинский одежды великолепный новейший селедка чтобы предстоящего торжества. Я всё-таки вновь был потрясен тем, в качестве кого нетрудно совершенно прошло, равно поклялся фигурировать грядущее серьезным, как бы заправила похоронной конторы.

Логово Готтфрида еще само сообразно себя являлось достопримечательностью. Оно было увешано сувенирами, привезенными изо странствий объединение Южной Америке. Пестрые соломенные маты бери стенах, порядком масок, высушенная человеческая голова, причудливые глиняные кувшины, копья да – альфа и омега перл – живописный пакет снимков, занимавший целую стену: индианки да креолки, красивые, смуглые, ласковые зверьки, необычайно изящные равно непринужденные.

Кроме Ленца да Кестера, дальше были покамест Браумюллер равно Грау.

Тео Браумюллер, со загорелой медно-красной плешью, примостился получай валике дивана равным образом упоенно рассматривал готтфридовскую коллекцию снимков. Тео был пайщиком одной автомобильной фабрики да давнишним приятелем Кестера. Шестого дьявол потребно был фигурировать на тех но гонках, получай которые Отто записал нашего «Карла».

Фердинанд Грау громоздился у стола – массивный, разбухший равным образом поуже вдоволь пьяный. Увидев меня, возлюбленный огромной лапищей притянул меня для себе.

– Робби, – сказал возлюбленный охрипшим голосом. – Зачем твоя милость пришел сюда, для погибшим? Тебе в этом месте нет надобности делать! Уходи. Спасайся. Ты до этих пор можешь спастись! Я посмотрел получи и распишись Ленца. Он подмигнул мне:

– Фердинанд сейчас крепко-накрепко на градусе. Два дня без перерыва симпатия пропивает одну дорогую покойницу. Продал ни дать ни взять равно одновременно но получил наличными.

Фердинанд Грау был художником. Однако возлюбленный издревле ранее умер бы со голоду, неравно бы неграмотный обрел своеобразной специализации. С фотографий умерших симпатия писал сообразно заказу их скорбящих родственников возьми чудище верные портреты. Этим спирт кормился да аж безграмотный плохо. Его пейзажи, которые всерьёз были замечательны, последняя ганшпуг в колеснице малограмотный покупал. Все сие большей частью придавало его рассуждениям порядком пессимистическую окраску.

– На таковой раз в год по обещанию заказывал трактирщик, – сказал он. – Трактирщик, у которого померла тетка, торговавшая уксусом да жирами. – Его передернуло. – Жутко!

– Послушай, Фердинанд, – вмешался Ленц. – Ты никак не принуждён применять таких резких выражений. Ведь тебя кормит одно с лучших человеческих свойств: влечение для благоговению.

– Чепуха, – возразил Грау. – Меня кормит пуруша вины. Благоговение для памяти умерших сие далеко не что-нибудь иное, равно как понимание вины пизда ними. Люди стараются заменить так зло, которое они причинили покойникам возле жизни. – Он долго провел рукой за разгоряченному лицу. – Ты можешь себя представить, как долго в один из дней муж кабатчик желал своей тетке, воеже возлюбленная подохла, – зато в эту пору спирт заказывает ее двойник на самых нежных красках да вешает его по-над диваном. Так ему хлеще согласно душе. Благоговение! Человек вспоминает по отношению своих скудных запасах доброты как правило в отдельных случаях ранее через силу поздно. И в этом случае спирт иногда бог растроган тем, каким благородным, оказывается, был способным бы возлюбленный быть, равным образом считает себя добродетельным. Добродетель, доброта, благородство… – Он отмахнулся своей огромной ручищей. – Эти качества ввек предпочитаешь обнаруживать у других, дабы их а обещать из-за нос.

Ленц ухмыльнулся:

– Ты потрясаешь база человеческого общества, Фердинанд.

– Устоями человеческого общества являются корыстолюбие, страсть равно продажность, – возразил Грау. – Человек зол, да дьявол любит добро… когда-никогда его творят другие. – Он протянул свою рюмку Ленцу: – Так-то, а об эту пору налей ми равным образом безвыгодный болтай цельный вечер, дай равно другим речение вымолвить.

Я перелез сквозь диван, в надежде проникнуть ко Кестеру. Мне негаданность пришла на голову новая мысль:

– Отто, сделай ми одолжение. Завтра к вечеру ми нужен кадилляк.

Браумюллер оторвался с пристального изучения через силу одетой креольской танцовщицы.

– А вы твоя милость сейчас научился разворачиваться? – поинтересовался он. – Я безвыездно думал, что-нибудь твоя милость умеешь ездить исключительно до прямой, да в таком случае если кто-нибудь противоположный держит баранку награду тебя.

– Уж твоя милость помолчи, Тео, – возразил я. – Шестого числа для гонках автор сих строк тебя разделаем перед орех.

Браумюллер захлебнулся через хохота.

– Ну, круглым счетом наравне же, Отто? – спросил моя особа напряженно.

– Машина неграмотный застрахована, Робби, – сказал Кестер.

– Я буду ползти, на правах улитка, равно гудеть, как бы сельскохозяйственный автобус. И лишь всего лишь порядком километров соответственно городу.

Отто прищурился так, что-то глазищи его стали маленькими щелочками, равно улыбнулся:

– Ладно, Робби, аз многогрешный далеко не возражаю.

– Что но это, автомат понадобилась тебе, вероятно, ко твоему новому галстуку? – спросил пришедший Ленц.

– Заткнись, – ответил автор этих строк равно отодвинул его на сторону.

Но симпатия далеко не отставал.

– А ну, покажись-ка, деточка! – симпатия ощупал шелковую покров галстука. – Великолепно. Наш малолетний становится записным пижоном. Похоже, что-то твоя милость собираешься для смотрины невесты.

– Сегодня ты, фокусник-трансформатор, меня безвыгодный разозлишь, – сказал я.

– Смотрины невесты? – Фердинанд Грау поднял голову. – А благодаря этому бы ему равно отнюдь не положить глаз себя невесту? – Он оживился равным образом обратился ко мне: – Так равно поступай, Робби. Это по части тебе. Для любви необходима известная наивность. У тебя возлюбленная есть. Сохрани но ее. Это подарок божий. Однажды утратив ее, поуже никак не вернешь никогда.

– Не принимай всё-таки сие сверх меры близ для сердцу, – ухмылялся Ленц. – Родиться глупым никак не стыдно; как не стыдно только лишь гибнуть глупцом.

– Молчи, Готтфрид, – Грау отмел его на сторону одним движением своей могучей лапищи. – О тебе на этом месте пропал речи, обозный романтик. О тебе скорбеть никак не придется.

– Валяй, Фердинанд, высказывайся, – сказал Ленц. – Высказаться – итак облегчить душу.

– Ты симулянт, – заявил Грау, – изысканный симулянт.

– Все наш брат такие, – ухмыльнулся Ленц. – Все автор сих строк живем всего лишь иллюзиями равным образом долгами.

– Вот именно, – сказал Грау, поднимая густые клочкастые брови, равным образом сообразно очереди оглядел всех нас. – Иллюзии через прошлого, а долги на подсчёт будущего. – Потом спирт ещё раз повернулся ко мне: – Наивность, сказал я, Робби. Только завистники называют ее глупостью. Не обижайся получи них. Это безвыгодный недостаток, а, назло достоинство.

Ленц попытался вещь сказать, только Фердинанд сейчас продолжал снова:

– Ты фактически знаешь, почто моя особа имею на виду: простую душу, уже безвыгодный изъеденную скепсисом да сверхинтеллигенгностью. Парцифаль был глуп. Будь дьявол умен, некто ни в жизнь невыгодный завоевал бы фужер святого Грааля. Только дурачьё побеждает во жизни, умник видит через силу числа препятствий да теряет уверенность, далеко не успев пока что ничто начать. В трудные пора простодушность – сие самое драгоценное сокровище, сие фантастический плащ, скрывающий те опасности, бери которые умник стойком наскакивает, в качестве кого загипнотизированный. – Он нашел хлебок да посмотрел нате меня огромными глазами, которые, будто куски неба, светились нате его изборожденном морщинами лице. – Никогда неграмотный старайся определить очень много, Робби! Чем поменьше знаешь, тем элементарнее жить. Знание делает человека свободным, однако несчастным. Выпьем вернее вслед за наивность, из-за безумие равно из-за все, что-нибудь от нею связано, – после любовь, ради веру на будущее, из-за мечты касательно счастье; выпьем ради дивную глупость, вслед растерянный рай!

Он сидел, отяжелевший равно громоздкий, словно бы скоропостижно погрузившись на себя, во свое опьянение, такого рода холостой угорок неисповедимой тоски. Его дни была разбита, равным образом симпатия знал, который ее ранее отнюдь не наладить… Он жил во своей великий студии, да его ключница стала его сожительницей.

Это была суровая грубоватая женщина, а Грау, напротив, вопреки получай свое могучее тело, был архи чувствителен равно несдержан. Он деньги неграмотный был в состоянии трахнуть из ней, ей-ей днесь это, вероятно, было ранее одинаковый ради него. Ему исполнилось сороковник двушничек года.

Хоть автор равным образом знал, ась? всё-таки сие ото опьянения, однако ми становилось недавно отнюдь не в области себе, когда-никогда моя особа видел его таким. Он встречался со нами невыгодный сплошь и рядом равно пил на одиночестве во своей мастерской. А сие памяти ведет ко гибели.

Мгновенная смех промелькнула сверху его лице. Он сунул ми на руку бокал:

– Пей, Робби. И спасайся. Помни что касается том, почто пишущий эти строки тебе говорил.

– Хорошо, Фердинанд.

Ленц завел патефон. У него была сбруя негритянских песен. Он проиграл нам многие с них: по отношению Миссисипи, что до собирателях хлопка, что до знойных ночах равным образом голубых тропических реках.

VI

знатная Хольман скопидом на большом желтом доме, отделенном ото улицы узкой полосой газона. Подъезд был освещен фонарем. Я остановил кадилляк. В колеблющемся свете фонаря автомашина поблескивала черным лаком равно походила возьми могучего черного слона.

Я принарядился: вдобавок галстука, купил новую шляпу да перчатки, получи и распишись ми было длинное манто Ленца – великолепное серое пальтишко изо тонкой шотландской шерсти. Экипированный таким образом, ваш покорнейший слуга хотел кайфовый что-нибудь бы так ни из чего явствует рассеять оценка с первой встречи, при случае был пьян.

Я дал сигнал. Сразу же, сродни ракете, получи и распишись всех пяти этажах лестницы вспыхнул свет. Загудел лифт. Он снижался, на правах светлая бадья, спускающаяся из неба. аристократка Хольман открыла дверка да бурно сбежала согласно ступенькам. На ней был недолговременный коричнево-розовый меховой сюртук равным образом узкая коричневая юбка.

– Алло! – возлюбленная протянула ми руку. – Я этак рада, что-нибудь вышла. Весь число сидела дома.

Ее рукопожатие, больше крепкое, нежели дозволено было ожидать, понравилось мне. Я смолчать отнюдь не был в состоянии людей не без; руками вялыми, по правилам дохлая рыба.

– Почему ваш брат малограмотный сказали сего раньше? – спросил я. – Я заехал бы вслед вами сызнова днем.

– Разве у вам столько свободного времени? – Не беспричинно уже много, однако пишущий эти строки бы кое-как освободился. Она беспробудно вздохнула:

– Какой знатный воздух! Пахнет весной.

– Если хотите, наша сестра можем посопеть свежим воздухом вволю, – сказал я. – Поедем ради город, во лес, – у меня машина. – При этом ваш покорный слуга кой-как показал держи кадилляк, что сие был тот или другой в возврасте фордик.

– Кадилляк? – Она изумленно посмотрела для меня. – Ваш собственный?

– На нынешний вечер. А вместе возлюбленный принадлежит нашей мастерской. Мы его путем подновили да надеемся срубить капусты возьми нем, в духе пока что отродясь во жизни.

Я распахнул дверцу:

– Не поскакать ли нам поначалу во «Лозу» равно поужинать? Как ваша милость думаете?

– Поедем ужинать, а с чего особенно на «Лозу»? Я ошеломленно посмотрел возьми нее. Это был одинокий фешенебельный ресторан, тот или иной пишущий эти строки знал.

– Откровенно говоря, – сказал я, – далеко не знаю ничто лучшего. И следом ми кажется, что такое? кадилляк кое для чему обязывает.

Она рассмеялась:

– В «Лозе» издревле скучная равным образом чопорная публика. Поедем во другое место!

Я стоял во нерешительности. Моя причуда представлять солидным рассеивалась по образу дым.

– Тогда скажите сами, камо нам ехать, – сказал я. – В других ресторанах, идеже пишущий эти строки когда бываю, собирается грубоватый народ. Все это, по-моему, невыгодный чтобы вас.

– Почему вас в такой мере думаете? – Она бегом взглянула получи меня. – Давайте попробуем.

– Ладно. – Я непременно изменил всю программу. – Если вам никак не с пугливых, в то время чисто что: едем ко Альфонсу.

– Альфонс! Это красиво значительно приятнее, – ответила она. – А пока под вечер ваш покорнейший слуга синь порох далеко не боюсь.

– Альфонс – землевладелец пивной, – сказал я. – Большой наперсник Ленца.

Она рассмеялась:

– По-моему, у Ленца везде друзья.

Я кивнул:

– Он их быстро находит. Вы могли сие отметить получи примере со Биндингом. – Ей-богу, правда, – ответила она. – Они подружились молниеносно.

Мы поехали.


* * *

Альфонс был грузным, спокойным человеком. Выдающиеся скулы. Маленькие глаза. Закатанные рукава рубашки. Руки как бы у гориллы. Он лично выполнял функции вышибалы да выставлял изо своего заведения всякого, кто именно был ему невыгодный до вкусу, даже если членов спортивного союза «Верность родине». Для особенно трудных гостей спирт держал почти стойкой молоток. Пивная была расположена рационально – совершенно неподалёку из больницей, да симпатия экономил таким образом бери транспортных расходах.

Волосатой лапой Альфонс провел сообразно светлому еловому столу.

– Пива? – спросил он.

– Водки да чего-нибудь в закуску, – сказал я.

– А даме? – спросил Альфонс.

– И тетенька желает водки, – сказала знатная Хольман.

– Крепко, крепко, – заметил Альфонс. – Могу задать свиные отбивные со кислой капустой.

– Сам заколол свинью? – спросил я.

– А в духе же!

– Но даме, вероятно, хочется, что-нибудь полегче.

– Это ваша сестра забавы ради говорите, – возразил Альфонс. – Посмотрели бы сначала мои отбивные.

Он попросил кельнера изобразить нам порцию.

– Замечательная была свинья, – сказал он. – Медалистка. Два первых приза.

– Ну, тогда, конечно, устоять на ногах невозможно! – воскликнула знатная Хольман. Ее определённый краска удивил меня, – не запрещается было подумать, сколько симпатия годами посещала сей кабак.

Альфонс подмигнул:

– Значит, двум порции?

Она кивнула.

– Хорошо! Пойду равно выберу сам.

Он отправился бери кухню.

– Вижу, моя особа попусту опасался, который вы в этом месте отнюдь не понравится, – сказал я. – Вы в мгновение ока покорили Альфонса. Сам уходи подбирать отбивные! Обычно симпатия сие делает исключительно в целях завсегдатаев. Альфонс вернулся:

– Добавил вы до этого времени свежей колбасы.

– Неплохая идея, – сказал я.

Альфонс благосклонно посмотрел получай нас. Принесли водку. Три рюмки. Одну про Альфонса.

– Что ж, давайте чокнемся, – сказал он. – Пусть наши мальцы заимеют богатых родителей.

Мы разом опрокинули рюмки. аристократка как и выпила водку одним духом.

– Крепко, крепко, – сказал Альфонс равно зашаркал для твоей стойке.

– Нравится вы водка? – спросил я.

Она поежилась:

– Немного крепка. Но никак не могла но автор оскандалиться накануне Альфонсом.

Отбивные были что-то надо. Я съел двум взрослые порции, да аристократка как и ела со аппетитом, которого ваш покорнейший слуга на ней безвыгодный подозревал. Мне аспидски нравилась ее простая равным образом непринужденная повадка держаться. Без всякого жеманства симпатия сызнова чокнулась от Альфонсом равным образом выпила вторую рюмку.

Он неуловимо подмигнул мне, – дескать, правильная девушка. А Альфонс был знаток. Не так дай тебе симпатия разбирался на красоте другими словами культуре человека, симпатия умел верой и правдой обусловить его сущность.

– Если вы повезет, ваша милость немедленно узнаете главную наклонность Альфонса, – сказал я.

– Вот сие было бы интересно, – ответила она. – Похоже, почто у него вышел слабостей.

– Есть! – Я указал сверху аналой поблизости стойки. – Вот…

– Что? Патефон?

– Нет, невыгодный патефон. Его расслабление – хоровое пение! Никаких танцев, несчастный классической музыки – только лишь хоры: мужские, смешанные. Видите, сколечко пластинок? Все сплошные хоры. Смотрите, вишь некто сызнова так тому и быть для нам.

– Вкусно? – спросил Альфонс.

– Как в родных местах у мамы, – ответил я.

– И даме понравилось?

– В жизни малограмотный ела таких отбивных, – отважно заявила дама.

Альфонс сыто кивнул:

– Сыграю вы без дальних разговоров новую пластинку. Вот удивитесь! Он подошел для патефону. Послышалось шипение иглы, равно салон огласился звуками могучего мужского хора. Мощные голоса исполняли «Лесное молчание». Это было баснословно громкое молчание.

С первого а такта целое умолкли. Альфонс был в силах поделаться опасным, если бы кто-нибудь безвыгодный выказывал благоговения хуй его хорами. Он стоял у стойки, упираясь во нее своими волосатыми руками. Музыка преображала его лицо. Он становился мечтательным – до чего может оказываться мечтательной горилла. Хоровое трель производило нате него неописуемое впечатление. Слушая, возлюбленный становился кротким, по образу новорожденная лань. Если во зенит какой-либо потасовки нечаянно раздавались звуки мужского хора, Альфонс, как бы сообразно мановению волшебной палочки, переставал драться, вслушивался равно мгновенно а соглашаться был шагать в мировую. Прежде, когда-никогда симпатия был сильнее вспыльчив, супружница неумолчно держала пьяный его любимые пластинки. Если профессия принимало страшный опрокидывание равно симпатия выходил по вине стойки из молотком во руке, подруга жизни амором ставила мембрану со иглой возьми пластинку. Услышав пение, Альфонс успокаивался, да сторона вместе с молотком опускалась. Теперь на этом медянка отнюдь не было такого склада надобности, – Альфонс постарел, да страшный его поостыли, а баба его умерла. Ее портрет, преподнесенный Фердинандом Грау, тот или другой имел после этого вслед сие безмездный стол, висел надо стойкой.

Пластинка кончилась. Альфонс подошел ко нам.

– Чудесно, – сказал я.

– Особенно ранний тенор, – добавила аристократка Хольман.

– Правильно, – заметил Альфонс, впервинку оживившись, – вам на этом понимаете толк! Первый саксгорн – долговязый класс!

Мы простились из ним.

– Привет Готтфриду, – сказал он. – Пусть на живую нитку покажется.


* * *

Мы стояли бери улице. Фонари предварительно домом бросали жизненный мир получи и распишись прошедшее ветвистое дерево, равно тени бегали в области его верхушке. На ветках сделано зазеленел водевильный пушок, равным образом через неясный, мерцательный вселенная бревно казалось головокружительно высоким да могучим. Крона его терялась эдак во сумерках и, что простертая гигантская рука, на непомерной тоске тянулась для небу. знатная чуть-чуть поеживалась.

– Вам холодно? – спросил я.

Подняв плечи, возлюбленная спрятала растопырки на рукава мехового жакета:

– Сейчас пройдет. Там было хватит жарко.

– Вы сверх меры подумаешь одеты, – сказал я. – По вечерам до сей времени холодно.

Она покачала головой:

– Не люблю тяжелую одежду. Хочется, с целью стало, наконец, тепло. Не выношу холода. Особенно на городе.

– В кадилляке тепло, – сказал я. – У меня возьми всяк дело припасен плед.

Я помог ей засесть во машину равным образом укрыл ее колени пледом. Она подтянула его выше:

– Вот замечательно! Вот равно чудесно. А свежесть нагоняет тоску.

– Не только лишь холод. – Я сел после руль. – Покатаемся немного?

Она кивнула:

– Охотно.

– Куда поедем?

– Просто так, поедем неторопливо в соответствии с улицам. Все эквивалентно куда.

– Хорошо.

Я запустил мотор, равно пишущий сии строки неспешно равным образом беспредметно поехали по мнению городу. Было минута самого оживленного вечернего движения. Мотор работал абсолютно тихо, да автор под беззвучно двигались во потоке машин. Казалось, что такое? отечественный кадилляк – корабль, тихо подвижной по части пестрым каналам жизни. Проплывали улицы, ясно освещенные подъезды, огни домов, лавка фонарей, сладостная, мягкая трепет вечернего бытия, нежная лихоманка озаренной ночи, равным образом надо по всем статьям этим, посредь краями крыш, свинцово-серое большое небо, нате которое место отбрасывал свое зарево.

Девушка сидела молчаливо близко со мной; освещение равным образом тени, проникавшие чрез стекло, скользили сообразно ее лицу. Иногда мы посматривал получи нее; ваш покорнейший слуга в который раз вспомнил оный вечер, в некоторых случаях впервинку увидел ее. Лицо ее следственно серьезнее, оно казалось ми больше чужим, нежели ради ужином, хотя жуть красивым; сие моська единаче в то время поразило меня да малограмотный давало пуще покоя. Было во нем самую малость с таинственной тишины, которая свойственна природе – деревьям, облакам, животным, – а временем женщине.


* * *

Мы ехали по части тихим загородным улицам. Ветер усилился, да казалось, ась? дьявол гонит ноченька под собой. Вокруг важный площади стояли небольшие дома, уснувшие на маленьких садиках. Я остановил машину.

аристократка Хольман потянулась, как просыпаясь.

– Как хорошо, – сказала она. – Будь у меня машина, ваш покорный слуга бы любой раут совершала держи ней медленные прогулки. Все чем нечистый не шутит вовсе неправдоподобным, если в такой мере неслышно скользишь по части улицам. Все наяву, равно на в таком случае но пора – как бы закачаешься сне. Тогда по части вечерам никто, пожалуй, равно безграмотный нужен…

Я достал пачку сигарет:

– А тем никак не менее по отношению ко всему под вечер хочется, дай тебе кто-нибудь был рядом, правда?

Она кивнула:

– Вечером, да… Когда наступает темнота… Странная сие вещь.

Я распечатал пачку:

– Американские сигареты. Они вы нравятся?

– Да, чище других.

Я дал ей огня. Теплое равным образом близкое пламень чиркалки осветило для минутка ее рыло да мои руки, равно ми против всякого чаяния пришла на голову безумная мысль, мнимый наш брат издавна сейчас принадлежим побратанец другу.

Я опустил стекло, чтоб вытянуло дым.

– Хотите крошечку поводить? – спросил я. – Это вас доставит удовольствие.

Она повернулась ко мне:

– Конечно, хочу; только лишь автор этих строк никак не умею.

– Совсем малограмотный умеете?

– Нет. Меня в жизни не невыгодный учили.

В этом ваш покорнейший слуга усмотрел какой-то контршансы пользу кого себя.

– Биндинг был способным бы давным-давно обучить вас, – сказал я.

Она рассмеялась:

– Биндинг усердствовать без ума во свою машину. Никого ко ней отнюдь не подпускает.

– Это нетрудно глупо, – заявил я, радуясь случаю подкусить толстяка. – Вы вмиг а поедете сами. Давайте попробуем. Все предостережения Кестера развеялись на прах. Я распахнул дверцу равно вылез, дабы допустить ее из-за руль. Она всполошилась:

– Но тем безвыгодный менее ваш покорнейший слуга поистине невыгодный умею водить.

– Неправда, – возразил я. – Умеете, только никак не догадываетесь об этом.

Я показал ей, равно как переключать скорости да отжимать сцепление.

– Вот, – сказал я, закончив объяснения, – А пока что трогайте!

– Минутку! – Она показала нате уединенный автобус, неспешно кативший в области улице.

– Не пустить ли его?

– Ни во коем случае!

Я ахнуть безвыгодный успеешь включил стремительность равно отпустил рычаг сцепления. знатная лихорадочно вцепилась во рулевое колесо, тяжело вглядываясь вперед:

– Боже мой, да мы из тобой едем чересчур быстро!

Я посмотрел нате спидометр:

– Прибор показывает в точности двадцать пятеро километров во час. На самом деле сие исключительно двадцать. Неплохой престо к стайера.

– А ми кажется, аж восемьдесят.

Через серия минут начальный жуть был преодолен. Мы ехали кверху по части широкой открытый улице. Кадилляк хоть сколько-нибудь петлял изо стороны во сторону мнимый его заправили неграмотный бензином, а коньяком. Иногда жестянка под касались тротуара. Но ступень за ступенью мастерство наладилось, равным образом постоянно таким образом так, по образу ваш покорный слуга да ожидал: во машине были наставитель да ученица. Я решил применить своим преимуществом.

– Внимание, – сказал я. – Вот полицейский!

– Остановиться?

– Уже ультра- поздно.

– А что-нибудь неравно автор попадусь? Ведь у меня пропал водительских прав.

– Тогда нас обеих посадят на тюрьму.

– Боже, экий ужас! – Испугавшись, возлюбленная пыталась обнаружить ногой тормоз.

– Дайте газ! – приказал я. – Газ! Жмите крепче! Надо с гордостью равным образом души миновать мимо него. – Наглость – лучшее метод во борьбе вместе с законом.

Полицейский невыгодный обратил в нас внимания. Девушка облегченно вздохнула.

– До этих пор моя особа малограмотный знала, сколько регулировщики выглядят, в качестве кого огнедышащие драконы, – сказала она, когда-никогда я проехали малость сот метров.

– Они выглядят так, кабы сколотить их машиной. – Я медленным темпом подтянул послушливый тормоз. – Вот великолепная пустынная улица. Свернем во нее. Здесь позволяется напропалую потренироваться. Сначала поучимся брать от места равно останавливаться.

Беря от места получи первой скорости, знатная изрядно крат заглушала мотор. Она расстегнула жакет:

– Что-то тепло ми стало! Но мы должна научиться! Внимательная равным образом полная рвения, возлюбленная следила следовать тем, зачем моя персона ей показывал. Потом возлюбленная сделала небольшую толику поворотов, издавая близ этом взволнованные, короткие восклицания. Фары встречных машин вызывали во ней распроклятый ужас да такую но гордость, от случая к случаю они оказывались позади. Вскоре во маленьком пространстве, полуосвещенном лампочками приборов получи и распишись контрольном щитке, возникло вкус товарищества, какое амором устанавливается на практических делах, и, когда-когда от полчасика ваш покорный слуга опять сел вслед рулевое колесо равно повез ее домой, наш брат чувствовали такую близость, так сказать рассказали доброжелатель другу историю всей своей жизни.


* * *

Недалеко ото Николайштрассе мы заново остановил машину. Над нами сверкали красные огни кинорекламы. Асфальт мостовой переливался матовыми отблесками, в духе выцветшая пурпурная ткань. Около тротуара блестело большое черное метка – у кого-то пролилось масло.

– Так, – сказал я, – об эту пору я имеем полное резон перекувырнуть в соответствии с рюмочке. Где бы нам сие сделать? знатная Хольман задумалась нате минутку.

– Давайте поедем снова во настоящий любый ресторанчик не без; парусными корабликами, – предложила она.

Меня в мгновение ока охватило сильнейшее беспокойство. Я был способным отдать голову нате отсечение, почто после теперь сидит конечный романтик. Я предварительно представлял себя его лицо.

– Ах, – сказал пишущий эти строки поспешно, – что-то немного погодя особенного? Есть целый ряд больше приятных мест…

– Не знаю… Мне со временем куда понравилось.

– Правда? – спросил моя особа изумленно. – Вам понравилось там? – Да, – ответила возлюбленная смеясь. – И даже если очень…

«Вот где-то раз! – подумал я, – а я-то ругал себя вслед за это!» Я до этих пор разок попытался отшкворчать ее:

– Но, по-моему, без дальних слов со временем плотно набито.

– Можно подсыпаться равно посмотреть.

– Да, сие можно.

Я обдумывал, вроде ми быть.

Когда наша сестра приехали, моя персона впопыхах вышел с машины:

– Побегу посмотреть. Сейчас а вернусь.

В баре неграмотный было ни одного знакомого, вдобавок Валентина.

– Скажи-ка, Готтфрид ранее был здесь?

Валяха кивнул:

– Он ушел вместе с Отто. Полчаса назад.

– Жаль, – сказал пишущий эти строки не без; явным облегчением. – Мне бог желательно их повидать.

Я езжай наоборот ко машине.

– Рискнем, – заявил я. – К счастью, туг ныне безграмотный эдак литоринх страшно.

Все но изо предосторожности ваш покорнейший слуга поставил кадилляк ради углом, на самом темном месте.

Мы неграмотный посидели равным образом десяти минут, в качестве кого у стойки появилась соломенная волосы Ленца. «Проклятье, – подумал я, – дождался! Лучше бы сие содеялось от малость недель».

Казалось, зачем Готтфрид намерен тута а уйти. Я ранее считал себя спасенным, однако нечаянно заметил, почто Валяка показывает ему получай меня. Поделом ми – во наказанье из-за вранье. Лицо Готтфрида, эпизодически дьявол увидел нас, могло бы причинить великолепным образцом мимики к наблюдательного киноактера. Глаза его выпучились, наравне желтки яичницы-глазуньи, равно моя особа боялся, сколько у него отвалится нижняя челюсть. Жаль, зачем на баре безграмотный было режиссера. Бьюсь об заклад, симпатия срочно предложил бы Ленцу ангажемент. Его не запрещается было бы, например, пускать в ход на фильме, идеже накануне матросом, потерпевшим кораблекрушение, негаданность изо пучины всплывает пелагический змей.

Готтфрид амором овладел собой. Я бросил сверху него взгляд, упрашивая исчезнуть. Он ответил ми подленькой усмешкой, оправил сюртук да подошел ко нам.

Я знал, аюшки? ми предстоит, и, далеко не теряя времени, перешел во наступление. – Ты сделано проводил фройляйи Бомблат домой? – спросил я, ради вмиг нейтрализовать его.

– Да, – ответил он, неграмотный моргнув глазом равно неграмотный выдав ничем, что-то впредь до этой секунды ни плошки отнюдь не знал в отношении существовании фройляйн Бомблат. – Она шлет тебе приветик да просит, ради твоя милость позвонил ей будущие времена на ране пораньше.

Это был недурной контрудар. Я кивнул:

– Ладно, позвоню. Надеюсь, возлюбленная как ни говорите купит машину.

Ленц ещё открыл было рот, только автор ударил его по мнению ноге да посмотрел эдак выразительно, что такое? он, усмехнувшись, осекся.

Мы выпили ряд рюмок. Боясь напиться до чертиков равно выболтать что-нибудь лишнее, аз многогрешный пил всего-навсего коктейли Сайдкар вместе с большими кусками лимона.

Готтфрид был во отличном настроении.

– Только что-то заходил для тебе, – сказал он. – Думал, пройдемся вместе. Потом зашел во луна-парк. Там устроили великолепную новую неразбериха равным образом американские горки. Давайте поедем туда! – Он посмотрел для Патрицию.

– Едем немедленно! – воскликнула она. – Люблю карусели вяще просто-напросто получи свете!

– Поедем, – сказал я. Мне желательно удалиться с бара. На свежем воздухе весь требуется было стоить проще.


* * *

Шарманщики – передовые форпосты луна-парка. Меланхолические нежные звуки. На потертых бархатных накидках шарманок не грех разобрать попугая либо маленькую озябшую обезьянку на красной суконной курточке. Резкие выкрики торговцев. Они продают число с целью склеивания фарфора, алмазы про резания стекла, турецкий мед, воздушные моргалы равным образом материи на костюмов. Холодный алкоголик земля равным образом пронзительный вонь карбидных ламп. Гадалки, астрологи, ларьки не без; пряниками, качели-лодочки, павильоны от аттракционами. И, наконец, оглушительная музыка, вычурность равно отсвет – освещенные, в качестве кого дворец, вертящиеся башни карусели.

– Вперед, ребята! – С растрепавшимися получай ветру волосами Ленц ринулся ко американским горкам, – после этого был самый больший оркестр. Из позолоченных ниш, в соответствии с полдюжины изо каждой, выходили фанфаристы. Размахивая фанфарами, прижатыми ко губам, они оглушали фон пронзительными звуками, поворачивались вот безвыездно стороны равно исчезали. Это было грандиозно.

Мы уселись во большую гондолу от головою лебедя да понеслись к истоку равно вниз. Мир искрился равно скользил, возлюбленный наклонялся равно проваливался на черноволосый туннель, через кто пишущий сии строки мчались по-под вращающийся бой, дай тебе шелковица но всплыть наверх, идеже нас встречали звуки фанфар равно великолепие огней.

– Дальше! – Готтфрид устремился для «летающей карусели» вместе с дирижаблями да самолетами. Мы забрались на цеппелин да сделали три круга.

Чуть задыхаясь, пишущий сии строки по новой очутились бери земле.

– А сегодня возьми чертово колесо! – заявил Ленц.

Это был великоватый равно прилизанный круг, кто вращался из нарастающей скоростью. Надо было выдержать сверху нем. На кольцо встало личность двадцать. Среди них был Готтфрид. Как сумасшедший, спирт выделывал немыслимые финтифанты ногами, да посетители аплодировали ему. Всех остальных сейчас снесло, а симпатия оставался в кругу дуэтом вместе с какой-то кухаркой. У нее был зад, во вкусе у ломовик лошади. Когда диск завертелся нисколько быстро, хитрая стряпка уселась поплотнее получи самой середине, а Готтфрид продолжал рысачить вкруг нее. В конце концов новый идеалист выбился с сил; некто повалился на объятия кухарки, да что другой без оглядки слетели со круга. Он вернулся ко нам, ведя свою партнершу подина руку да называя ее нет проблем Линой. Лина пристыженно улыбалась. Ленц спросил, желает ли возлюбленная пьяный чего-нибудь. Лина заявила, ась? пивчелло неплохо утоляет жажду. Оба скрылись во палатке.

– А мы?.. Куда автор пойдем сейчас? – спросила аристократка Хольман. Ее штифты блестели.

– В ухо привидений, – сказал я, указывая получи и распишись немалый тент.

Путь чрез путаница был плен неожиданностей. Едва автор сих строк сделали изрядно шагов, на правах около нами зашатался пол, чьи-то шуршики ощупывали нас во темноте, ради углов высовывались страшные рожи, завывали привидения; автор сих строк смеялись, а одновременно аристократка отпрянула назад, испугавшись черепа, освещенного зеленым светом. На минутка аз многогрешный обнял ее, почувствовал ее дыхание, шелковистые волосоньки коснулись моих губ, – а посредством не уходите симпатия вновь рассмеялась, равно аз многогрешный отпустил ее. Я отпустил ее; только в некоторой степени умереть и безвыгодный встать ми малограмотный могло расплеваться из ней. Мы века еще вышли с лабиринта, хотя ваш покорный слуга всё-таки пока что ощущал ее плечо, мягкие волосы, кожу, пахнущую персиком… Я старался невыгодный вкруг себя взирать очами получай нее. Она вмиг стала ради меня другой.

Ленц ранее ждал нас. Он был один.

– Где Лина? – спросил я.

– Накачивается пивом, – ответил симпатия да кивнул головой сверху палатку во сельском стиле. – С каким-то кузнецом.

– Прими мое соболезнование.

– Все сие ерунда. Давай-ка отличается как небо с земли займемся серьезным мужским делом.

Мы направились для павильону, идеже набрасывали гуттаперчевые кольца сверху крючки. Здесь были всевозможные выигрыши.

– Так, – сказал Ленц, обращаясь ко Патриции, равным образом сдвинул шляпу получай затылок. – Сейчас я вы добудем полное приданое.

Он начал первым да выиграл будильник. Я бросил рым за из-за ним равно получил на награду плюшевого мишку. Владелец павильона велеречиво равно патетично вручил нам пара выигрыша, так чтобы запутать новых клиентов.

– Ты у меня притихнешь, – усмехнулся Готтфрид равно шелковица но заарканил сковородку, Я подцепил второго мишку.

– Ведь гляди наравне везет! – сказал помещик павильона, передавая нам вещи.

Бедняга неграмотный знал, что такое? его ждет. Ленц был первым во роте в соответствии с метанию прирученный гранаты, а зимой, в некоторых случаях дел было немного, автор месяцами целиком тренировались во набрасывании шляп бери всевозможные крюки. В сравнении не без; сим гуттаперчевые кольца казались нам детской забавой. Без труда Готтфрид завладел следующим предметом – хрустальной вазой к цветов. Я – полудюжиной патефонных пластинок. Владелец павильона не говоря ни слова подал нам добычу да проверил приманка крючки. Ленц прицелился, метнул бугель равным образом получил каштановый сервиз, второстепенный объединение стоимости выигрыш. Вокруг нас столпилась ворох зрителей. Я быстро набросил сызнова три кольца держи единовластно крючок. Результат: кающаяся праведница Лина на золоченой раме.

Лицо владельца павильона вытянулось, что некто был получи и распишись приеме у зубного врача. Он отказался отморозить нам новые кольца. Мы сделано решили было кончить игру, так публика подняли шум, требуя ото хозяина, с намерением некто неграмотный мешал нам развлекаться. Они хотели состоять свидетелями его разорения. Больше всех шумела Лина, скоропостижно появившаяся со своим кузнецом.

– Бросать мимо разрешается, невыгодный действительно ли? – закудахтала она. – А в десятку неужто запрещено?

Кузнец хвалебно загудел.

– Ладно, – сказал Ленц, – всякий единаче сообразно разу.

Я бросил первым. Умывальный тазик из кувшином равным образом мыльницей. Затем изготовился Ленц. Он взял пятерка колец. Четыре симпатия накинул от необычайной быстротой держи единолично равно оный а крюк. Прежде нежели запустить пятое, спирт ес нарочитую паузу равным образом достал сигарету. Трое мужчин услужливо поднесли ему зажженные спички. Кузнец хлопнул его за плечу. Лина, охваченная крайним волнением, жевала принадлежащий назальный платок. Готтфрид прицелился равным образом легким швырком накинул последнее украшение в хорошо остальных. Раздался громозвучный рев. Ленцу достался передовой дивиденд – детская повозка из розовым одеялом равно кружевной накидкой.

Осыпая нас проклятьями, владетель выкатил коляску. Мы погрузили во нее всё-таки домашние трофеи равным образом двинулись для следующему павильону. Коляску толкала Лина. Кузнец отпускал до этому поводу такие остроты, что такое? ми от Патрицией пришлось крошку отстать. В следующем павильоне набрасывали кольца сверху бутылки не без; вином. Если чекушка садилось бери горлышко, штоф была выиграна. Мы взяли цифра бутылок. Ленц посмотрел сверху этикетки равно подарил бутылки кузнецу.

Был сызнова единолично беседка такого рода. Но владетель еще почуял недоброе и, при случае наш брат подошли, объявил нам, ась? киоск закрыт. Кузнец, заметив бутылки не без; пивом, начал было скандалить, так автор отказались с своих намерений: у хозяина павильона была лишь одна рука.

Сопровождаемые целой свитой, ты да я подошли для кадилляку.

– Что но придумать? – спросил Ленц, почесывая голову. – Самое лучшее – привязать коляску позади равным образом возьми хоть получи буксир.

– Конечно, – сказал я. – Только тебе придется развалиться на нее равным образом править, а так до сей времени опрокинется. знатная Хольман запротестовала. Она испугалась, подумав, что-нибудь Ленц фактически сядет на коляску.

– Хорошо, – заявил Ленц, – тем временем давайте рассортируем вещи. Обоих мишек ваша сестра должны кровь из носу ухватить себе. Патефонные пластинки тоже. Как относительно сковородки?

Девушка покачала головой.

Тогда возлюбленная переходит вот юрт мастерской, – сказал Готтфрид. – Возьми ее, Робби, твоя милость опять-таки анахронический зубы съел в области глазуньям. А коричневый сервиз?

Девушка кивнула во сторону Лины. Кухарка покраснела. Готтфрид передал ей служба хорошего настроения согласно частям, ровно награждая ее призом. Потом возлюбленный вынул с коляски тазик к умывания:

– Керамический! Подарим его господину кузнецу, отнюдь не хотя ли? Он ему пригодится. А при случае равным образом будильник. У кузнецов горестный сон.

Я передал Готтфриду цветочную вазу. Он вручил ее Лине. Заикаясь через волнения, возлюбленная пыталась отказаться. Ее зеницы безвыгодный отрывались через кающейся Магдалины. Она боялась, сколько буде ей отдадут вазу, так картину получит кузнец.

– Очень олигодон пишущий эти строки обожаю искусство, – пролепетала она. Трогательная на своей жадности, симпатия стояла пизда нами да покусывала красные пальцы.

– Уважаемая фройляйн, сколько ваша милость скажете по части этому поводу? – спросил Ленц, величественно оборачиваясь для Патриции Хольман.

знатная взяла картину равным образом отдала ее Лине.

– Это куда красивая картина, – сказала она.

– Повесь надо кроватью да вдохновляйся, – добавил Ленц.

Кухарка схватила картину. Глаза ее увлажнились. От благодарности у нее началась сильная икота.

– А об эту пору твоя очередь, – задумчиво произнес Ленц, обращаясь ко детской коляске.

Глаза Лины опять-таки загорелись жадностью. Кузнец заметил, который никогда, мол, воспрещается знать, какая материя может занадобиться человеку. При этом дьявол где-то расхохотался, аюшки? уронил бутылку не без; вином. Но Ленц решил, почто со них хватит.

– Погодите-ка, ваш покорнейший слуга тутовник что-то заметил, – сказал симпатия да исчез. Через до некоторой степени минут спирт пришел из-за коляской равно укатил ее. – Все на порядке, – сказал он, возвратясь минуя коляски. Мы сели на кадилляк.

– Задарили, лично на правах сверху рождество! – сказала Лина, протягивая нам получи и распишись прощанье красную лапу. Она стояла посреди своего имущества равно сияла через счастья.

Кузнец отозвал нас во сторону.

– Послушайте! – сказал он. – Если вас понадобится кого-нибудь вздуть, – мои адрес: Лейбницштрассе шестнадцать, обратный двор, дальнейший этаж, изнаночная дверь. Ежели противу вам довольно порядочно человек, моя особа прихвачу из на вывеску своих ребят.

– Договорились! – ответили автор сих строк равно поехали. Миновав луна-парк равным образом свернув вслед угол, автор сих строк увидели нашу коляску равно во ней настоящего младенца. Рядом стояла бледная, покамест неграмотный оправившаяся с смущения женщина.

– Здорово, а? – сказал Готтфрид.

– Отнесите ей да медвежат! – воскликнула Патриция. – Они дальше будут кстати!

– Разве что-нибудь одного, – сказал Ленц. – Другой повинен остаться у вас.

– Нет, отнесите обоих.

– Хорошо. – Ленц выскочил изо машины, сунул женщине плюшевых зверят на шуршики и, невыгодный дав ей опомниться, помчался обратно, что его преследовали. – Вот, – сказал он, переводя дух, – а сейчас ми получается тошнить с собственного благородства. Высадите меня у «Интернационаля». Я в обязательном порядке надо пьяный коньяку.

Я высадил Ленца равным образом отвез Патрицию домой. Все было иначе, нежели во истекший раз. Она стояла на дверях, равно по части ее лицу ведь равно мастерство пробегал парусящий сияние фонаря. Она была великолепна. Мне бог желательно остаться со ней.

– Спокойной ночи, – сказал я, – спите хорошо.

– Спокойной ночи.

Я глядел ей вслед, ноне неграмотный погас планета в лестнице. Потом пишущий эти строки сел во кадилляк да поехал. Странное эмоция овладело мной. Все было в такой мере далеко не эвентуально возьми оставшиеся вечера, когда-никогда сразу начинаешь испражниться не без; ума по мнению который-нибудь девушке. Было неизмеримо хлеще нежности, желательно возьми хоть единовременно услыхать себя решительно свободным. Унестись… Все эквивалентно куда…

Я поехал ко Ленцу на «Интернациональ». Там было почитай пусто. В одном углу сидела Фрицци со своим другом кельнером Алоисом. Они по части чем-то спорили. Готтфрид сидел от Мими равным образом Валли получи и распишись диванчике вблизи стойки. Он вел себя до смерти галантно вместе с ними, хоть из бедной старенькой Мими.

Вскоре девицы ушли. Им потребно было мучиться – подоспело самое время. Мими кряхтела равным образом вздыхала, жалуясь держи склероз. Я подсел ко Готтфриду.

– Говори мгновенно все, – сказал я.

– Зачем, деточка? Ты делаешь безвыездно окончательно правильно, – ответил он, для моему изумлению.

Мне таким образом получше оттого, сколько спирт эдак легко отнесся ко всему.

– Мог бы когда-то речение вымолвить, – сказал я. Он махнул рукой:

– Ерунда!

Я заказал рому. Потом автор сказал ему:

– Знаешь, автор чай принципы безвыгодный имею, кто именно она, равно целое такое. Не знаю, аюшки? у нее не без; Биндингом. Кстати, о ту пору спирт сказал тебе что-нибудь?

Он посмотрел сверху меня:

– Тебя сие вы беспокоит?

– Нет.

– Так аз многогрешный равным образом думал. Между прочим, бурнус тебе идет. Я покраснел.

– Нечего краснеть. Ты вполне прав. Хотелось бы равно ми находить в себе силы так…

Я помолчал немного.

– Готтфрид, так с каких щей же? – спросил моя персона наконец. Он посмотрел получи меня:

– Потому, в чем дело? всегда остальное дерьмо, Робби. Потому аюшки? во наше срок пропал ни ложки стоящего. Вспомни, в чем дело? тебе говорил вчерашний день Фердинанд. Не таково стрела-змея дьявол неправ, сей бородатый толстяк, малюющий покойников. Вот, а нынче садись следовать таковой комод да сыграй серия старых солдатских песен.

Я сыграл «Три лилии» равно «Аргоннский лес». Я вспоминал, идеже автор сих строк распевали сии песни, равным образом ми казалось, что-то здесь, на этом пустом кафе, они звучат раз как-то призрачно…

VII

Два дня погодя Кестер, запыхавшись, выскочил с мастерской:

– Робби, звонил твой Блюменталь. В одиннадцать твоя милость полагается приблизиться ко нему получай кадилляке. Он хочет произвести пробную поездку. Если бы исключительно сие рукоделие выгорело!

– А в чем дело? ваш покорный слуга вас говорил? – раздался крик Ленца изо визирный канавы, надо которой стоял форд. – Я сказал, который спирт появится снова. Всегда слушайте Готтфрида!

– Да засохни ты, так-таки переделка серьезная! – крикнул автор этих строк ему. – Отто, почем аз многогрешный могу ему уступить?

– Крайняя эпитропа – двум тысячи. Самая крайняя – двум тысячи двести. Если грешно хорошенького понемножку не заманить кого куда и калачом ин`аче – двум тысячи пятьсот. Если твоя милость увидишь, ась? хуй тобой сумасшедший, – двум шестьсот. Но тут скажи, ась? пишущий сии строки будем ругать его вежды вечные.

– Ладно.

Мы надраили машину поперед немыслимого блеска. Я сел из-за руль. Кестер положил ми руку получи и распишись плечо:

– Робби, помни: твоя милость был солдатом равным образом никак не единожды бывал во переделках. Защищай почтительность нашей мастерской до самого последней лекарство крови. Умри, же далеко не снимай шуршики вместе с бумажника Блюменталя.

– Будет сделано, – улыбнулся я.

Ленц вытащил какую-то медалька с кармана?

– Потрогай выше- амулет, Робби!

– Пожалуйста.

Я потрогал медаль.

Готтфрид произнес заклинание:

– Абракадабра, славный Шива, благослови сего трусишку, надели его силою да отвагой! Или вернее чисто почто – возьми-ка ладанка из собой! А ныне сплюнь три раза.

– Все во порядке, – сказал я, плюнул ему перед уходим да поехал. Юпп экзальтированно отсалютовал ми бензиновым шлангом.

По дороге автор купил серия пучков гвоздики равным образом искусно, равно как ми показалось, расставил их во хрустальные вазочки нате стенках кузова. Это было рассчитано в немка Блюменталь.

К сожалению, Блюменталь принял меня на конторе, а невыгодный получай квартире. Мне пришлось переждать мера часа. «Знаю автор этих строк сии штучки, многоценный мой, – подумал я. – Этим твоя милость меня неграмотный смягчишь». В приемной мы разговорился из хорошенькой стенографисткой и, подкупив ее гвоздикой изо своей петлицы, стал вынюхивать подробности в отношении фирме ее патрона. Трикотажное производство, благодушный сбыт, во конторе девять человек, сильнейшая противоборство со стороны фирмы «Майер равно сын», ибн Майера разъезжает во двухместном красном эссексе – смотри сколько успел моя персона узнать, все еще Блюменталь распорядился подозвать меня.

Он вмиг но попробовал одолжить меня получай пушку.

– Молодой человек, – сказал он. – У меня всего ничего времени. Цена, которую ваша милость ми на днях назвали, – ваша несбыточная мечта. Итак, положа руку получай сердце, как долго целесообразно машина?

– Семь тысяч, – ответил я. Он срыву отвернулся:

– Тогда синь порох безвыгодный выйдет.

– Господин Блюменталь, – сказал я, – взгляните для машину уже раз…

– Незачем, – прервал спирт меня. – Ведь внове автор этих строк ее входя во все подробности осмотрел…

– Можно смотреть равным образом видеть, – заметил я. – Вам потребно взглянуть детали. Первоклассная лакировка, выполнена фирмой «Фоль да Рурбек», покупная цена двести пятьдесяч марок. Новый партия изделий резины, такса по части каталогу шестьсот марок. Вот вас ранее восемьсот пятьдесят. Обивка сидений, тоненький корд…

Он есть плохой жест. Я начал сызнова. Я предложил ему обозреть нарядный коллекция инструментов, роскошный кожаный верх, хромированный радиатор, ультрасовременные бамперы – шестьдесят марок пара; в духе ребенка ко матери, меня несло отворотти-поворотти для кадилляку, да пишущий эти строки пытался упросить Блюменталя истечь со мной для машине. Я знал, что, не присаживаясь для земле, я, схоже Антею, почувствую приток новых сил. Когда показываешь третьяк лицом, спекулятивный где это видано пред ценой чувствительно уменьшается.

Но Блюменталь мирово чувствовал свою силу следовать письменным столом. Он снял стеклышки равным образом всего в то время взялся вслед меня по-настоящему. Мы боролись, вроде властелин из удавом. Удавом был Блюменталь. Я равно оглянуться малограмотный успел, как бы дьявол выторговал полторы тысячи марок на свою пользу.

У меня затряслись поджилки. Я сунул руку во бункер да накрепко сжал фетиш Готтфрида.

– Господин Блюменталь, – сказал я, известно выдохшись, – поуже пора дня, вам, конечно, момент обедать! – Любой ценой ваш покорнейший слуга хотел вылезть с этой комнаты, на которой цены таяли, во вкусе снег.

– Я обедаю всего-навсего во двоечка часа, – колотун ответил Блюменталь. – Но знаете что? Мы могли бы произвести в тот же миг пробную поездку.

Я облегченно вздохнул.

– Потом продолжим разговор, – добавил он.

У меня вновь сперло дыхание.

Мы поехали для нему домой. К моему изумлению, оказавшись на машине, симпатия предисловий полностью преобразился да приветливо рассказал ми праотцовский стеб по отношению кайзере Франце-Иосифе. Я ответил ему анекдотом что касается трамвайном кондукторе; тут симпатия рассказал ми по отношению заблудившемся саксонце, а моя особа ему ради шотландскую любовную пару… Только у подъезда его в родных местах да мы от тобой который раз стали серьезными. Он попросил меня погодить да отправился вслед за женой.

– Мой в пути полный кадилляк, – сказал ваш покорнейший слуга равно похлопал машину объединение радиатору.

– За всеми этими анекдотами, бесспорно, кроется какая-то новая дьявольская затея. Но малограмотный волнуйся, автор пристроим тебя подина крышей его гаража. Он купит тебя: стрела-змея коль жидовянин возвращается обратно, ведь симпатия покупает. Когда возвращается христианин, дьявол уже до второго пришествия безвыгодный покупает. Он требует вместе с шесть пробных поездок, воеже затягивать потуже ремень получи такси, равным образом впоследствии общей сложности нечаянно вспоминает, сколько на смену механизмы ему нужно завоевать приспособления ради кухни. Нет, нет, евреи хороши, они знают, зачем хотят. Но видит бог тебе, мои на дороге отнюдь не валяется толстяк: когда пишущий эти строки уступлю этому потомку строптивого Иуды Маккавея покамест даже одну сотню марок, аз многогрешный во жизни никак не притронусь лишше ко водке.

Появилась мадам Блюменталь. Я вспомнил весь наставления Ленца равно моментом превратился с воина на кавалера. Заметив это, Блюменталь пакостно усмехнулся. Это был твердый человек, ему бы продавать неграмотный трикотажем, а паровозами.

Я позаботился касательно том, чтоб его наложница села рядышком со мной, а симпатия – получи и распишись заднее сиденье.

– Куда позвольте вам повезти, сударыня? – спросил моя особа сладчайшим голосом.

– Куда хотите, – ответила симпатия из материнской улыбкой.

Я начал болтать. Какое нега вести речь вместе с таким простодушным человеком. Я говорил тихо, Блюменталь был в силах слышать только лишь обрывки фраз. Так автор этих строк чувствовал себя свободнее. Но все же некто сидел ради моей спиной, да сие само до себя было шабаш неприятно. Мы остановились. Я вышел с аппаратура да посмотрел своему противнику во глаза:

– Господин Блюменталь, ваш брат должны согласиться, почто власть изволь идеально.

– Пусть идеально, а толку что, молодка человек? – возразил симпатия ми не без; непонятной приветливостью. – Ведь налоги съедают все. Налог получи эту машину очень высок. Это пишущий эти строки вы говорю.

– Господин Блюменталь, – сказал я, стремясь безвыгодный выкрутиться из тона, – вас деловитый человек, вместе с вами аз многогрешный могу барабанить откровенно. Это безвыгодный налог, а издержки. Скажите сами, аюшки? нужно ноне ради ведения дела? Вы сие знаете: далеко не капитал, что прежде, хотя кредит. Вот в чем дело? нужно! А во вкусе допроситься кредита? Надо находить в себе силы обнаружить себя. Кадилляк – солидная равно быстроходная машина, уютная, а неграмотный старомодная. Выражение здравого буржуазного начала. Живая рекламирование на фирмы.

Развеселившись, Блюменталь обратился для жене:

– У него еврейская голова, а?.. Молодой человек, – сказал симпатия затем, – на наши житье-бытье отборный примета солидности – потасканный наряд да поездки во автобусе, смотри сие реклама! Если бы у нас со вами были деньги, которые до этого времени далеко не уплачены вслед за безвыездно сии элегантные машины, мчащиеся мимо нас, да мы не без; тобой могли бы из легким сердцем смотаться в покой. Это моя персона вас говорю. Доверительно.

Я исподлобья посмотрел нате него. Почему дьявол предисловий стал таким любезным? Может быть, наличность жены умеряет его наступательный пыл? Я решил издать первостатейный заряд:

– Ведь таковский кадилляк безвыгодный отряд какому-нибудь эссексу, безграмотный приближенно ли, сударыня? Младший компаньон фирмы «Майер равным образом сын», например, разъезжает на эссексе, а ми равным образом безданно-беспошлинно невыгодный нужен сей цвета пламени драндулет, резкий глаза.

Блюменталь фыркнул, да аз многогрешный аллегро добавил:

– Между прочим, сударыня, краски обивки куда вас для лицу – глухой ультрамариновый кобальт ради блондинки…

Вдруг моська Блюменталя расплылось во широкой улыбке. Смеялся цельный высокоствольник обезьян.

– «Майер да сын» – здорово! Вот сие здорово! – стонал он. – И кроме всего прочего сызнова сия пустословие касательно кобальта равным образом блондинки…

Я взглянул бери него, безграмотный веря своим глазам: спирт смеялся ото души! Не теряя ни секунды, ваш покорнейший слуга ударил в области пирушка но струне: – Господин Блюменталь, дайте ми что-то уточнить. Для дамское сословие сие неграмотный болтовня. Это комплименты, которые на наше жалкое время, для сожалению, слышатся весь реже. Женщина – сие вас безграмотный металлическая мебель; симпатия – цветок. Она неграмотный хочет деловитости. Ей нужны солнечные, милые слова. Лучше беседовать ей отдельный число что-нибудь приятное, нежели всю бытье из угрюмым остервенением мучиться в нее. Это аз многогрешный вы говорю. Тоже доверительно. И, кстати, автор невыгодный делал никаких комплиментов, а всего только напомнил безраздельно с элементарных законов физики: изголуба-синий окраска отлично блондинкам.

– Хорошо рычишь, лев, – сказал Блюменталь. – Послушайте, властелин Локамп! Я знаю, ась? могу бесцеремонно выгадать пока что тысячу марок…

Я нашел резьба назад, «Коварный сатана, – подумал я, – чисто удар, которого автор этих строк ждал». Я сейчас представлял себе, который буду продлевать долгоденствие трезвенником, равным образом посмотрел получи госпожа Блюменталь глазами истерзанного ягненка.

– Но отец… – сказала она.

– Оставь, мать, – ответил он. – Итак, ваш покорнейший слуга был в силах бы… Но мы сего отнюдь не сделаю. Мне, равно как деловому человеку, было легко уморительно посмотреть, что вас работаете. Пожалуй, снова сверх меры бог не обидел фантазии, только однако же… Насчет «Майера да сына» получилось недурно. Ваша стрефил – еврейка?

– Нет.

– Вы работали во магазине готового платья?

– Да.

– Вот видите, с сего места равным образом стиль. В который отрасли?

– В душевной, – сказал я. – Я принуждён был заделаться школьным учителем.

– Господин Локамп, – сказал Блюменталь, – честь вас равно уважение! Если окажетесь кроме работы, позвоните мне.

Он выписал квитанция равно дал его мне, Я отнюдь не верил глазам своим! Задаток! Чудо.

– Господин Блюменталь, – сказал мы подавленно, – дозвольте ми на даровщину прибавить для машине двум хрустальные пепельницы равно первоклассный резинный коврик.

– Ладно, – согласился он, – во равно старому Блюменталю достался подарок.

Затем симпатия пригласил меня получи последующий сутки ко ужину. Фрау Блюменталь по-матерински улыбнулась мне.

– Будет фаршированная щука, – сказала возлюбленная мягко. – Это деликатес, – заявил я. – Тогда аз многогрешный будущее а пригоню вы машину. С утра наша сестра ее зарегистрируем.


* * *

Словно касаточка полетел моя персона отступать во мастерскую. Но Ленц равным образом Кестер ушли обедать. Пришлось подавить свое торжество. Водан Юпп был возьми месте.

– Продали? – спросил он.

– А тебе всё-таки требуется знать, пострел? – сказав я. – Вот тебе три марки. Построй себя в них самолет.

– Значит, продали, – улыбнулся Юпп.

– Я поеду теперь обедать, – сказал я. – Но печаль тебе, буде твоя милость скажешь им по малой мере речь по мой возвращения.

– Господин Локамп, – заверил возлюбленный меня, подкидывая монету во воздух, – моя особа нем наравне могила.

– Так ваш покорнейший слуга тебе равным образом поверил, – сказал ваш покорный слуга равным образом дал газ. Когда автор вернулся вот сахн мастерской, Юпп ес ми знак.

– Что случилось? – спросил я. – Ты проболтался?

– Что вы, глава Локамп! Могила! – Он улыбнулся. – Только… Пришел сей тип… Насчет форда.

Я оставил кадилляк вот дворе да поезжай на мастерскую. Там мы увидел булочника, который-нибудь склонился надо альбомом не без; образцами красок. На нем было клетчатое пальтуган вместе с поясом равным образом траурным крепом в рукаве. Рядом стояла хорошенькая лицо вместе с черными бойкими глазками, во распахнутом пальтишке, отороченном поредевшим кроличьим мехом, да во лаковых туфельках, которые ей были безоговорочно малы. Черноглазая женщина облюбовала эффектный сурик, же хлебодар единаче носил скорбь равно алый цветик вызывал у него сомнение. Он предложил блеклую желтовато-серую краску.

– Тоже выдумал! – зашипела она. – Форд повинен взяться отлакирован броско, `иначе возлюбленный ни бери сколько отнюдь не бросьте похож.

Когда пекарь углублялся во альбом, возлюбленная посылала нам заговорщические взгляды, поводила плечами, кривила грызло да подмигивала. В общем, возлюбленная вела себя баста резво. Наконец они сошлись бери зеленоватом оттенке, напоминающем фон резеды. К такому кузову дамочке нужен был лучистый откидывающийся верх. Но здесь продавец показал характер: его скорбь долженствует был однова прорваться, равно дьявол категорично настоял бери черном кожаном верхе. При этом дьявол оказался во выигрыше: идеал наша сестра ставили ему бесплатно, а ровдуга стоила подороже брезента.

Они вышли с мастерской, хотя задержались вот дворе: насилу заметив кадилляк, черноглазая вихрем устремилась для нему:

– Погляди-ка, пупсик, во этак машина! Просто прелесть! Очень ми нравится!

В следующее минутка возлюбленная открыла дверцу равно шмыгнула сверху сиденье, щурясь с восторга:

– Вот сие сиденье! Колоссально! Настоящее кресло. Не так почто твой форд!

– Ладно, пойдем, – брюзгливо пробормотал пупсик.

Ленц толкнул меня, – дескать, вперед, держи врага, равным образом попытайся закапать мозги булочнику машину. Я смерил Готтфрида презрительным взглядом равно промолчал. Он толкнул меня сильнее. Я отвернулся.

Булочник со трудом извлек свою черную жемчужину изо механизмы да ушел вместе с ней, с грехом пополам сгорбившись да открыто расстроенный.

Мы смотрели им вслед.

– Человек быстрых решений! – сказал я. – Машину отремонтировал, завел новую женщину… Молодец!

– Да, – заметил Кестер. – Она его до этих пор порадует. Только они скрылись следовать углом, на правах Готтфрид напустился возьми меня:

– Ты в чем дело? же, Робби, абсолютно рехнулся? Упустить таковой случаи! Ведь сие была поручение в целях школьника первого класса.

– Унтер-офицер Ленц! – ответил я. – Стоять смирно, при случае разговариваете со старшим! По-вашему, ваш покорнейший слуга любитель двоеженства равно вдвое выдам машину замуж?

Стоило примечать Готтфрида на эту великую минуту. От удивления его шары стали большими, равно как тарелки.

– Не шути святыми вещами, – сказал он, заикаясь. Я хоть никак не посмотрел получи него равным образом обратился для Кестеру:

– Отто, простись со кадилляком, не без; нашим детищем! Он чище отнюдь не принадлежит нам. Отныне симпатия достаточно высверкивать нет слов славу фабриканта кальсон! Надеюсь, у него тама довольно неплохая жизнь! Правда, никак не такая героическая, что у нас, однако зато сильнее надежная.

Я вытащил чек. Ленц чуточку отнюдь не раскололся надвое. – Но все же дьявол не… оплачен. Денег-то ноне нет?.. – осипло прошептал он.

– А ваша милость выгодно отличается угадайте, желторотые птенцы, – сказал я, размахивая чеком, – сколечко пишущий сии строки получим?

– Четыре! – крикнул Ленц не без; закрытыми глазами.

– Четыре пятьсот! – сказал Кестер.

– Пять, – донесся окрик Юппа, стоявшего у бензоколонки.

– Пять пятьсот! – прогремел я.

Ленц выхватил у меня чек:

– Это невозможно! Чек мамой клянусь останется неоплаченным!

– Господин Ленц, – сказал аз многогрешный со достоинством. – Этот талон настолько но надежен, как ненадежны вы! Мой товарищ Блюменталь во состоянии выплатить во двадцать однажды больше. Мой друг, понимаете ли, у которого пишущий эти строки завтрашний день ввечеру буду принимать фаршированную щуку. Пусть сие послужит вас примером! Завязать дружбу, надергать авансовый платеж равным образом бытийствовать приглашенным получи и распишись ужин: вона почто следственно оказываться в силах продать! Так, а об эту пору вольно!

Готтфрид от трудом овладел собой. Он есть последнюю попытку:

– А мое показание во газете! А муж амулет!

Я сунул ему медаль:

– На, возьми собственный трудный жетончик. Совсем забыл по отношению нем.

– Робби, твоя милость продал машину безупречно, – сказал Кестер. – Слава богу, что-нибудь ты да я избавились через этой колымаги. Выручка нам ужас пригодится.

– Дашь ми полсотенная марок авансом? – спросил я.

– Сто! Заслужил!

– Может быть, тут же твоя милость возьмешь во расчёт аванса равно мое серое пальто? – спросил Готтфрид, прищурив глаза.

– Может быть, твоя милость хочешь угождать во больницу, плачевный неловкий ублюдок? – спросил аз многогрешный его на свою очередь.

– Ребята, шабаш! На настоящее хватит! – предложил Кестер. – Достаточно заработали вслед безраздельно день! Нельзя ощущать бога. Возьмем «Карла» равным образом поедем тренироваться. Гонки сверху носу.

Юпп сыздавна позабыл в отношении своей бензопомпе. Он был взволнован равно потирал руки:

– Господин Кестер, значит, ноне мы туточки остаюсь вслед хозяина? – Нет, Юпп, – сказал Отто, смеясь, – поедешь вместе с нами!

Сперва я поехали во банчик равно сдали чек. Ленц малограмотный был в состоянии успокоиться, все еще безвыгодный убедился, что-то ваучер настоящий. А после я понеслись, истинно так, в чем дело? с выхлопа посыпались искры.

VIII

Я стоял под своей хозяйкой.

– Пожар, что такое? ли, случился? – спросила женщина Залевски.

– Никакого пожара, – ответил я. – Просто хочу сквитаться вслед квартиру.

До срока оставалось пока что три дня, равным образом хозяйка Залевски с грехом пополам далеко не упала ото удивления.

– Здесь хоть сколько-нибудь невыгодный так, – заметила симпатия подозрительно.

– Все ни капельки так, – сказал я. – Можно ми нынче вечере побеждать что другой парчовых кресла с вашей гостиной?

Готовая ко бою, симпатия уперла обрезки на толстые бедра:

– Вот что-то около раз! Вам лишше никак не нравится ваша комната?

– Нравится. Но ваши парчовые кресла до настоящий поры больше. Я сообщил ей, почто меня, возможно, навестит стрыечка равно что-нибудь благодаря тому ми желательно бы натянуть нос свою комнату поуютнее. Она приближенно расхохоталась, что-нибудь сердце ее заходила ходуном.

– Кузина, – повторила симпатия презрительно. – И от случая к случаю придет каста кузина?

– Еще неизвестно, придет ли она, – сказал я, – а ежели возлюбленная придет, то, разумеется, рано… Рано вечером, для ужину. Между прочим, мадам Залевски, почему, собственно говоря безвыгодный требуется присутствовать бери свете кузин?

– Бывают, конечно, – ответила она, – же в целях них никак не одалживают кресла.

– А ваш покорнейший слуга видишь одалживаю, – сказал моя особа твердо, – изумительный ми жуть развиты родственные чувства.

– Как бы безвыгодный так! Все вас ветрогоны. Все наравне один, Можете брать парчовые кресла. В гостиную поставите сей поры красные плюшевые.

– Благодарю. Завтра принесу всегда обратно. И нагоняй тоже. – Ковер? – Она повернулась. – Кто тогда сказал по малой мере название по отношению ковре?

– Я. И вам тоже. Вот исключительно сейчас.

Она возмущенно смотрела для меня.

– Без него нельзя, – сказал я. – Ведь кресла стоят возьми нем.

– Господин Локамп! – величественно произнесла женщина Залевски. – Не заходите чрезвычайно далеко! Умеренность изумительный всем, как бы говаривал спокойный Залевски. Следовало бы равно вас пройти это.

Я знал, что такое? усопший Залевски, невзирая в оный девиз, единою напился так, зачем умер. Его хозяйка много раз хозяйка рассказывала ми насчёт его смерти. Но деяние было безграмотный на этом. Она пользовалась своим мужем, как бы отдельные люди сыны Земли библией, – к цитирования. И нежели длительнее спирт лежал во гробу, тем чаще возлюбленная вспоминала его изречения. Теперь возлюбленный годился ранее держи совершенно случаи, – в качестве кого равно библия.


* * *

Я прибирал свою комнату равно украшал ее. Днем пишущий эти строки созвонился от Патрицией Хольман. Она болела, да ваш покорный слуга неграмотный видел ее почти что неделю. Мы условились завязать знакомство во восемь часов; ваш покорный слуга предложил ей отужинать у меня, а впоследствии податься во кино.

Парчовые кресла равным образом циновка казались ми роскошными, только комментирование портило все. Рядом со мной жили муж и жена Хассе. Я постучал ко ним, дабы спросить настольную лампу. Усталая обращение Хассе сидела у окна. Мужа уже малограмотный было. Опасаясь увольнения, возлюбленный и оный и другой число честью пересиживал час-другой сверху работе. Его хозяйка чем-то напоминала больную птицу. Сквозь ее расплывшиеся стареющие наружность весь до этих пор проступало нежное харя ребенка, разочарованного равно печального.

Я изложил свою просьбу. Она оживилась равно подала ми лампу.

– Да, – сказала она, вздыхая, – вроде подумаешь, зачем неравно бы на свое время…

Я знал эту историю. Речь шла в отношении том, наравне сложилась бы ее судьба, неграмотный выйди возлюбленная вслед Хассе. Ту но историю мы знал да на изложении самого Хассе. Речь шла как ни говорите в рассуждении том, в качестве кого бы сложилась его судьба, останься симпатия холостяком. Вероятно, сие была самая распространенная анналы на мире. И самая безнадежная. Я послушал ее из минутку, сказал ряд нуль отнюдь не значащих фраз равно направился ко Эрне Бениг, чтоб брать у нее патефон.

Фрау Хассе говорила об Эрне лишь только на правах об «особе, живущей рядом». Она презирала ее, вследствие чего почто завидовала. Я но относился ко ней порядком хорошо. Эрна невыгодный строила себя никаких иллюзий равно знала, почто следует удерживаться покрепче вслед жизнь, с намерением ухватить взять одну крошку с беспричинно называемого счастья. Она знала также, что такое? вслед за него надобно заплатить бинарный равно тройственный ценой. Счастье – самая неопределенная равным образом дорогостоящая что-то бери свете.

Эрна опустилась держи колени предварительно чемоданом да достала сколько-нибудь пластинок.

– Хотите фокстроты? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Я никак не танцую.

Она подняла в меня удивленные глаза:

– Вы никак не танцуете? Позвольте, же что-то а ваш брат делаете, от случая к случаю идете куда-нибудь не без; дамой?

– Устраиваю вертеж напитков во глотке. Получается неплохо.

Она покачала головой:

– Мужчине, что далеко не умеет танцевать, автор этих строк бы враз дала отставку.

– У вам жирно будет строгие принципы, – возразил я. – Но фактически вкушать да оставшиеся пластинки. Недавно моя персона слышал ужас приятную – бабий голос… самую малость небось гавайской музыки…

– О, сие замечательная пластинка! «Как ваш покорнейший слуга могла пребывать минуя тебя!» Вы оборона эту?

– Правильно!.. Что всего малограмотный приходит во голову авторам сих песенок! Мне кажется, сверх того них, блистает своим отсутствием в большинстве случаев романтиков возьми земле.

Она засмеялась:

– Может взяться равным образом так. Прежде писали подтекстовка на альбомы, а в данный момент дарят дружок другу пластинки. Патефон равно как чаятельно альбома. Если автор хочу переворошить что-нибудь, ми потребно только лишь обеспечить нужную пластинку, равным образом всё-таки оживает передо мной.

Я посмотрел в груды пластинок возьми полу:

– Если заключать по мнению этому, Эрна, у вы всеобщий купа воспоминаний.

Она поднялась равным образом откинула со лба рыжеватые волосы. – Да, – сказала симпатия да отодвинула ногой стопку пластинок, – так ми было бы приятнее одно, сегодняшний день равно единственное…

Я развернул покупки ко ужину равным образом приготовил безвыездно как бы умел. Ждать помощи изо кухни безвыгодный приходилось: не без; Фридой у меня сложились неважные отношения. Она бы разбила что-нибудь. Но аз многогрешный обошелся лишенный чего ее помощи. Вскоре моя горница преобразилась поперед неузнаваемости – возлюбленная весь сияла. Я смотрел держи кресла, получи лампу, возьми захваченный стол, да изумительный ми поднималось ощущение беспокойного ожидания.

Я вышел изо дому, хоть бы на запасе у меня оставалось свыше часа времени. Ветер дул затяжными порывами, огибая углы домов. Уже зажглись фонари. Между домами повисли сумерки, синие, что море. «Интернациональ» плавал на них, что воинский вертолетоносец от убранными парусами. Я решил вместиться тама получи и распишись минутку.

– Гопля, Роберт, – обрадовалась ми Роза.

– А твоя милость с чего здесь? – спросил я. – Разве тебе никак не время пускаться обход?

– Рановато еще.

К нам тихо подошел Алоис.

– Ром? – спросил он.

– Тройную порцию, – ответил я.

– Здорово берешься вслед дело, – заметила Роза.

– Хочу крошку подзарядиться, – сказал мы равно выпил ром.

– Сыграешь? – спросила Роза. Я покачал головой:

– Не так и подмывает ми сегодня, Роза. Очень полоз дует получай улице. Как твоя малышка?

Она улыбнулась, обнажив всё-таки домашние золотые зубы:

– Хорошо. Пусть бы да после этого так. Завтра вновь схожу туда. На этой неделе хоть куда подзаработала: старые облучок разыгрались – сезон им на голову ударила. Вот равно отнесу будущее дочке новое пальтишко. Из красной шерсти.

– Красная мех – заключительный визг моды.

– Какой твоя милость изысканный кавалер, Робби.

– Смотри неграмотный ошибись. Давай выпьем сообразно одной. Анисовую хочешь?

Она кивнула. Мы чокнулись.

– Скажи, Роза, что-то ты, собственно, думаешь по части любви? – спросил я. – Ведь на сих делах твоя милость понимаешь толк.

Она разразилась звонким смехом. – Перестань басить об этом, – сказала она, успокоившись. – Любовь! О муж Артур! Когда ваш покорнейший слуга вспоминаю сего подлеца, пишущий эти строки равно нынче вновь чувствую бессилие на коленях. А неравно по-серьезному, эдак вона сколько моя персона тебе скажу, Робби: человеческая проживание тянется ультра- до второго пришествия для того одной любви. Просто чрезмерно долго. медведь сказал ми это, от случая к случаю сбежал ото меня. И сие верно. Любовь чудесна. Но кому-то с двух вечно становится скучно. А другой породы остается ни вместе с чем. Застынет да что-то ждет… Ждет, на правах безумный…

– Ясно, – сказал я. – Но тем неграмотный менее сверх любви душа – безграмотный паче нежели покойник во отпуске.

– А твоя милость сделай, что я, – ответила Роза. – Заведи себя ребенка. Будет тебе кого любить, равным образом держи душе ничтоже сумняшеся будет.

– Неплохо придумано, – сказал я. – Только сего ми безвыгодный хватало!

роза мечтательно покачала головой:

– Ах, в духе меня лупцевал мои Артур, – равно все-таки, войди возлюбленный не долго думая семо во своем котелке, сдвинутом сверху затылок… Боже мой! Только подумаю об этом – да сделано все трясусь!

– Ну, выкладывай выпьем следовать здравие Артура.

Заля рассмеялась:

– Пусть живет, распутник этакий!

Мы выпили.

– До свидания, Роза. Желаю удачного вечера!

– Спасибо! До свидания, Робби!


* * *

Хлопнула парадная дверь.

– Алло, – сказала знатная Хольман, – который печальный вид!

– Нет, капли извините! А ваша сестра равно как поживаете? Выздоровели? Что из вами было?

– Ничего особенного. Простудилась, потемпературипа немного.

Она ни для лепту безвыгодный выглядела болезненный тож изможденной. Напротив, ее ставни вовеки до сей времени безграмотный казались ми такими большими да сияющими, мурло порозовело, а движения были мягкими, что у гибкого, красивого животного.

– Вы как бог выглядите, – сказал я. – Совершенно дюжий вид! Мы можем сложить массу интересною.

– Хорошо бы, – ответила она. – Но пока безвыгодный выйдет. Сегодня ваш покорный слуга неграмотный могу.

Я посмотрел бери нее непонимающпм взглядом:

– Вы никак не можете?

Она покачала головой:

– К сожалению, нет.

Я целое покамест безграмотный понимал. Я решил, что-то симпатия без затей раздумала следовать ко ми да хочет отужинать со мной на другом месте.

– Я звонила вам, – сказала она, – хотела предупредить, чтоб ваша милость безвыгодный приходили зря. Но вы еще малограмотный было. Наконец моя персона понял.

– Вы воистину отнюдь не можете? Вы заняты полный вечер? – спросил я.

– Сегодня да. Мне нужно бытийствовать на одном месте. К сожалению, моя особа самочки узнала об этом лишь полчасика назад.

– А ваша сестра невыгодный можете заключить договор возьми второй день?

– Нет, невыгодный получится, – возлюбленная улыбнулась, – кое-что словно делового свидания.

Меня кажется обухом по части голове ударили. Я учел все, всего малограмотный это. Я далеко не верил ни одному ее слову. Деловое свидание, – только у нее был абсолютно далеко не полезный вид! Вероятно, без труда отговорка. Даже наверно. Да да какие деловые встречи бывают в соответствии с вечерам? Их устраивают днем. И узнают по части них отнюдь не ради полчаса. Просто возлюбленная далеко не хотела, во да все.

Я расстроился, вроде ребенок. Только сейчас автор почувствовал, по образу ми был дорог текущий вечер. Я злился в себя из-за свое неприятность равным образом старался отнюдь не давать виду.

– Что ж, ладно, – сказал я. – Тогда ни плошки никак не поделаешь. До свидания.

Она любопытно посмотрела нате меня:

– Еще лакомиться время. Я условилась возьми девять часов. Мы можем покамест одну каплю погулять. Я целую неделю отнюдь не выходила изо дому.

– Хорошо, – вяло согласился я. Внезапно автор этих строк почувствовал усталь да пустоту.

Мы пойдемте за улице. Вечернее поднебесье прояснилось, равно звезды застыли в среде крышами. Мы шли по-под газона, на тени виднелось ряд кустов. аристократка Хольман остановилась. – Сирень, – сказала она. – Пахнет сиренью! Не может быть! Для сирени покамест очень рано.

– Я равно далеко не слышу никакого запаха, – ответил я.

– Нет, пахнет сиренью, – симпатия перегнулась вследствие решетку.

– Это «дафна индика», сударыня, – донесся изо темноты оляповатый голос.

Невдалеке, прислонившись для дереву, стоял вертоградарь на фуражке из латунной бляхой. Он подошел для нам, чуть-чуть пошатываясь. Из его кармана торчало горло бутылки.

– Мы ее сегодняшний день высадили, – заявил симпатия да громозвучно икнул. – Вот она.

– Благодарю вас, – сказала аристократка Хольман равным образом повернулась ко мне: – Вы целое сызнова отнюдь не слышите запаха?

– Нет, в настоящий момент как бы слышу, – ответил пишущий эти строки неохотно. – Запах доброй пшеничной водки.

– Правильно угадали. – Человек на тени зычно рыгнул.

Я как на ладони слышал густой, сладковатый амбре цветов, плывший через мягкую мглу, хотя ни из-за зачем бери свете неграмотный признался бы во этом.

Девушка засмеялась да расправила плечи:

– Как сие чудесно, особенно за долгого заточения на комнате! Очень жаль, аюшки? ми приходится уйти! Этот Биндинг! Вечно у него спешка, целое делается на последнюю минуту. Он кардинально был способным бы выпить чашу встречь нате завтра!

– Биндинг? – спросил я. – Вы условились вместе с Биндингом?

Она кивнула:

– С Биндингом да покамест не без; одним человеком. От него-то совершенно равно зависит. Серьезно, кристально деловая встреча. Представляете себе?

– Нет, – ответил я. – Этого моя особа себя безвыгодный представляю. Она сызнова засмеялась да продолжала говорить. Но пишущий эти строки пуще отнюдь не слушал. Биндинг! Меня чисто электрометеор ударила. Я невыгодный подумал, что такое? симпатия знает его неизмеримо дольше, нежели меня. Я видел только лишь его очень огромный, лучащийся бюик, его в пути пара равно бумажник. Моя бедная, рьяно убранная комнатенка! И ась? сие ми взбрело на голову. Лампа Хассе, кресла немка Залевскя! Эта дева общий была далеко не с целью меня! Да да кто такой я? Пешеход, взявший внаем кадилляк, ничтожный пьяница, чище ничего! Таких допускается повстречать бери каждом углу. Я ранее видел, вроде вахтер на «Лозе» козыряет Биндингу, видел светлые, теплые, женственно отделанные комнаты, облака табачного дыма равно шикарно одетых людей, ваш покорный слуга слышал музыку равно смех, надругательский гордая усмешка по-над собой. «Назад, – подумал я, – правильнее назад. Что же… в ми возникло какое-то предчувствие, какая-то надежда… Но как-никак ничего, собственно, неграмотный произошло! Было безуспешно замышлять совершенно это. Нет, всего только назад!»

– Мы можем сойтись завтрашний день вечером, неравно хотите, – сказала Патриция.

– Завтра ввечеру ваш покорный слуга занят, – ответил я.

– Или послезавтра, alias во первый встречный число держи этой неделе. У меня всё-таки часы свободны.

– Это хорош трудно, – сказал я. – Сегодня пишущий сии строки получили не терпящий отлагательства заказ, равно нам, наверно, придется делать всю неделю допоздна.

Это было вранье, только мы безграмотный был способным иначе. Вдруг пишущий эти строки почувствовал, в чем дело? задыхаюсь через бешенства да стыда.

Мы пересекли регистан да идем до улице, по кладбища. Я заметил Розу. Она шла через «Интернационаля». Ее высокие черевичек были начищены впредь до блеска. Я был в состоянии бы свернуть, и, вероятно, ваш покорный слуга эдак бы равным образом нашел близ других обстоятельствах, – а в настоящее время моя персона продолжал топать ей навстречу. Розуля смотрела мимо, что наша сестра равным образом никак не были знакомы. Таков признанный закон: ни одна с сих девушек отнюдь не узнавала вы получай улице, буде вас были безвыгодный одни.

– Здравствуй, Роза, – сказал я.

Она ошарашенно посмотрела сперва в меня, впоследствии возьми Патрицию, кивнула и, смутившись, торопко пошла дальше. Через до некоторой степени шагов ты да я встретили сильно накрашенную Фрицци. Покачивая бедрами, симпатия размахивала сумочкой. Она безразлично посмотрела возьми меня, во вкусе через оконное стекло.

– Привет, Фрицци, – сказал я.

Она наклонила голову, в духе королева, вничью безвыгодный выдав своего изумления; так мы услышал, что возлюбленная ускорила шаг, – ей желательно посеять Розу равно переговорить со ней сие происшествие. Я всегда вновь был в состоянии бы свертеть во боковую улицу, зная, в чем дело? должны увидеться равным образом остальные, – было промежуток времени большого патрульного обхода. Но, повинуясь какому-то упрямству, ваш покорнейший слуга продолжал переться напрямик вперед, – несомненно равно вследствие этого моя особа вынужден был увиливать встреч от ними; тогда автор этих строк знал их намного лучше, нежели шедшую поблизости девушку со ее Биндингом равным образом его бюиком. Ничего, пес вместе с ним посмотрит, черт от ним в духе надлежит наглядится.

Они прошли постоянно по-под длинного ряда фонарей – красотка Валли, бледная, стройная да элегантная; Лина от деревянной ногой; коренастая Эрна; Марион, которую постоянно звали «цыпленочком»; краснощекая Марго, женоподобный Кики на беличьей шубке и, наконец, склеротическая бабуня Мими, похожая получи и распишись общипанную сову. Я здоровался со всеми, а в некоторых случаях автор прошли мимо «матушки», сидевшей рядом своего котелка вместе с колбасками, пишущий эти строки искренно пожал ей руку.

– У вы тогда бессчетно знакомых, – сказала аристократка Хольман затем некоторого молчания.

– Таких – да, – туповато ответил я.

Я заметил, аюшки? симпатия смотрит возьми меня.

– Думаю, что такое? ты да я можем в эту пору пожениться обратно, – сказала она.

– Да, – ответил я, – равным образом аз многогрешный эдак думаю.

Мы подошли для ее парадному.

– Будьте здоровы, – сказал я, – желаю подкупающе развлекаться.

Она никак не ответила. Не лишенный чего труда оторвал ваш покорнейший слуга мнение через кнопки звонка да посмотрел получай Патрицию. Я неграмотный поверил своим глазам. Я полагал, почто возлюбленная изо всех сил оскорблена, однако уголки ее рта подергивались, зеницы искрились огоньком, равным образом внезапно возлюбленная расхохоталась, от души равным образом беззаботно. Она без труда смеялась желательно мной.

– Ребенок, – сказала она. – О господи, какой-либо а ваша сестра снова ребенок!

Я вытаращил получай нее глаза.

– Ну да… – сказал я, наконец, – совершенно же… – И против всякого чаяния моя особа понял комизм положения. – Вы, вероятно, считаете меня идиотом?

Она смеялась. Я порывисто да устойчиво обнял ее. Пусть думает, который хочет. Ее копна коснулись моей щеки, образина было ничуть близко, автор этих строк услышал беззубый желто-красный вонь ее кожи. Потом лупилки ее приблизились, равным образом глядишь возлюбленная поцеловала меня во губы…

Она исчезла прежде, нежели автор успел сообразить, аюшки? случилось.


* * *

На обратном пути пишущий эти строки подошел ко котелку со колбасками, у которого сидела «матушка»: – Дай-ка ми порцию побольше.

– С горчицей? – спросила она. На ней был беловой мертвец передник.

– Да, покрупнее горчицы, матушка!

Стоя вблизи котелка, автор вместе с наслаждением ел сардельки. Алоис вынес ми изо «Интернационаля» кружку пива.

– Странное предмет человек, матушка, что твоя милость думаешь? – сказал я.

– Вот олигодон правда, – ответила возлюбленная от горячностью. – Например, вчера: идет какой-то господин, съедает двум венские пальцы из горчицей да далеко не может проплатить из-за них. Понимаешь? Уже поздно, в объезд ни души, что-то ми не без; ним делать? Я его, конечно, отпустила, – знаю сии дела. И подумай себе, нынче спирт приходит опять, платит вслед пальцы да дает ми снова держи чай.

– Ну, сие – довоенная натура, матушка. А что суммарно идут твои дела?

– Плохо! Вчера семь порций венских сосисок да девять сарделек. Скажу тебе: разве бы невыгодный девочки, моя особа издревле бы уж кончилась.

Девочками симпатия называла проституток. Они помогали «матушке» нежели могли. Если им удавалось брать «жениха», они во что такое? бы так ни стало старались покрыть расстояние мимо нее, с целью дернуть соответственно сардельке равно принести старушке заработать.

– Скоро потеплеет, – продолжала «матушка», – однако зимой, при случае промозгло равно холодно… Уж шелковица одевайся во вкусе хочешь, всегда в одинаковой мере невыгодный убережешься.

– Дай ми уже колбаску, – сказал я, – у меня такое чудесное дух сегодня. А равно как у тебя дома?

Она посмотрела получай меня маленькими, светлыми, на правах вода, глазками.

– Все одно равным образом в таком случае же. Недавно симпатия продал кровать. «Матушка» была замужем. Десять полет вспять ее супруг попал лещадь подкидыш метро, пытаясь впрыгнуть получи ходу. Ему пришлось отнимать обе ноги. Несчастье подействовало получай него порядком странным образом. Оказавшись калекой, спирт перестал всхрапнуть вместе с женой – ему было стыдно. Кроме того, на больнице возлюбленный пристрастился ко морфию. Он бегло опустился, попал во компанию гомосексуалистов. равно задолго сей человек, полсотенная парение крутившийся радикально нормальным мужчиной, стал валандаться всего лишь от мальчиками. Перед ними дьявол невыгодный стыдился, вследствие чего сколько они были мужчинами. Для женщин симпатия был калекой, да ему казалось, что такое? спирт внушает им ненависть равным образом жалость. Этого некто далеко не был в состоянии вынести. В обществе мужчин спирт чувствовал себя человеком, попавшим во беду. Чтобы выцарапывать монета сверху мальчиков равно морфий, симпатия воровал у «матушки» все, что-нибудь был способным найти, равным образом продавал. Но «матушка» была привязана для нему, и так дьявол ее почасту бил. Вместе со своим сыном возлюбленная простаивала каждую воробьиная ночь по четырех утра у котелка не без; сардельками. Днем возлюбленная стирала дессу равно мыла лестницы. Она была непоколебимо приветлива, симпатия считала, в чем дело? на общем ей живется неграмотный где-то быстро плохо, даже если страдала язвой кишечника да весила девяносто фунтов. Иногда ее мужу становилось нимало невмоготу. Тогда симпатия приходил ко ней равным образом плакал. Для нее сие были самые прекрасные часы.

– Ты совершенно снова держи своей хорошей работе? – спросила она.

Я кивнул:

– Да, матушка. Теперь автор зарабатываю хорошо.

– Смотри никак не потеряй место.

– Постараюсь, матушка.

Я пришел домой. У парадного стояла комнатная девушка Фрида. Сам Вседержитель послал ми ее.

– Вы очаровательная девочка, – сказал аз многогрешный (мне бог желательно состоять хорошим).

Она скорчила гримасу, словно бы вьпила уксусу.

– Серьезно, – продолжал я. – Какой идея всегда ссориться, Фрида, проживание коротка. Она полна всяких случайностей равно превратностей. В наши существование желательно храниться кореш вслед дружку. Давайте помиримся!

Она пусть даже невыгодный взглянула получай мою протянутую руку, пробормотала кое-что по части «проклятых пьянчугах» равным образом исчезла, грохнув дверью.

Я постучал для Георгу Блоку. Под его дверью виднелась тесьма света. Он зубрил.

– Пойдем, Джорджи, жрать, – сказал я.

Он взглянул возьми меня. Его бледное лик порозовело.

– Я безграмотный голоден.

Он решил, зачем аз многогрешный зову его с сострадания, равно потому отказался.

– Ты первое дело погодите получай еду, – сказал я. – Пойдем, а так однако испортится. Сделай одолжение.

Когда автор шли в области коридору, мы заметил, в чем дело? дверца Эрны Бениг хоть сколько-нибудь приоткрыта. За дверью слышалось тихое дыхание. «Ага», – подумал автор этих строк равно тогда но услышал, наравне у Хассе осторожный повернули отпирка равно как и приотворили проем для сантиметр. Казалось, огулом пансионат подстерегает мою кузину.

Ярко освещенные люстрой, стояли парчовые кресла немка Залевски. Рядом красовалась диод Хассе. На столе светился ананас. Тут но были расставлены ливерная салями высшего сорта, нежно-розовая ветчина, четверть шерри-бренди… Когда я вместе с Джорджи, потерявшим подношение речи, уписывали всю эту роскошную снедь, на калитка постучали. Я знал, аюшки? в тот же миг будет.

– Джорджи, внимание! – прошептал ваш покорнейший слуга да гулко сказал: – Войдите!

Дверь отворилась, равно вошла мадам Залевски. Она сгорала через любопытства. Впервые симпатия своеручно принесла ми почту – какой-то проспект, неотступно призывавший меня насыщаться промозглый пищей. Она была разодета, по образу фея, – настоящая дамочка старого, доброго времени: кружевное платье, сумасшествие не без; бахромой равно брошечка от портретом покойного Залевски. Приторная ухмылка вмиг застыла получи и распишись ее лице; изумленно глядела возлюбленная получай растерявшегося Джорджи. Я разразился громким бессердечным смехом. Она безотлагательно овладела собой.

– Ага, получил отставку, – заметила возлюбленная ядовито.

– Так точно, – согласился я, всё-таки вновь созерцая ее полнотелый наряд. Какое счастье, что-то приход Патриции безграмотный состоялся!

Фрау Залевски отрицательно смотрела получи меня:

– Вы вновь смеетесь? Ведь моя особа завсегда говорила: идеже у других людей сердце, у вам фугас со шнапсом.

– Хорошо сказано, – ответил я. – Не окажете ли ваш брат нам честь, сударыня?

Она колебалась. Но любопытство победило: а одновременно удастся пронюхать сызнова что-нибудь. Я открыл бутылку со шерри-бренди.


* * *

Позже, при случае всё-таки утихло, моя персона взял сак равным образом конверт да прокрался по мнению коридору для телефону. Я встал сверху колени хуй столиком, нате котором стоял аппарат, накрыл голову сак равно одеялом равным образом снял трубку, придерживая левой рукой кайма пальто. Это гарантировало через подслушивания. В пансионе хозяйка Залевски было бесчисленно длинных любопытных ушей. Мне повезло. знатная Хольман была дома.

– Давно ранее вернулись вместе с вашего таинственного свидания? – спросил я.

– Уже почти часа.

– Жаль. Если бы мы знал…

Она рассмеялась:

– Это ничто бы невыгодный изменило. Я ранее во постели, равным образом у меня по новой крошечку поднялась температура. Очень хорошо, сколько автор раным-рано вернулась.

– Температура? Что вместе с вами?

– Ничего особенного. А ваш брат что-нибудь вновь делали теперь вечером?

– Беседовал со своей хозяйкой что до международном положении. А вам как? У вам совершенно на порядке?

– Надеюсь, всегда склифосовский на порядке.

В моем укрытии итак жарко, равно как во клетке со обезьянами. Поэтому какой есть раз, рано или поздно говорила девушка, ваш покорнейший слуга приподнимал «занавес» да впопыхах вдыхал свежий воздух; отвечая, пишущий эти строки который раз вплоть прикрывал отдушину.

– Среди ваших знакомых кто в отсутствии ни одной души за имени Роберт? – спросил я.

Она рассмеялась:

– Кажется, нет…

– Жаль. А так моя персона вместе с удовольствием послушал бы, по образу ваша милость произносите сие имя. Может быть, попробуете все-таки?

Она вновь рассмеялась.

– Ну, не мудрствуя лукаво шутки ради, – сказал я. – Например: «Роберт осел».

– Роберт детеныш…

– У вам изумительное произношение, – сказал я. – А в эту пору давайте попробуем сообщить «Робби». Итак: «Робби…»

– Робби пьяница… – медленным темпом произнес древний заглушенный голос. – А днесь ми приходится спать. Я приняла снотворное, равным образом воротила гудит…

– Да… спокойной ночи… спите спокойно… Я повесил трубку равно сбросил со себя конверт равно пальто. Затем ваш покорнейший слуга встал для цирлы да тута а замер. Прямо передо мной стоял, аккуратно призрак, скарбник во отставке, снимавший комнатку подле вместе с кухней. Разозлившись, автор пробормотал что-то. – Tсс! – прошипел некто равно оскалил зубы.

– Tсс! – ответил пишущий эти строки ему, в воображении посылая его ко во всех отношениях чертям.

Он поднял палец:

– Я вы никак не выдам. Политическое дело, верно?

– Что? – спросил моя особа изумленно.

Он подмигнул мне:

– Не беспокойтесь. Я самовластно стою сверху крайних правых позициях. Тайный внешнеполитический разговор, а? Я понял его.

– Высокополитический! – сказал моя персона да также оскалил зубы.

Он кивнул да прошептал:

– Да здравствует его величество!

– Трижды виват! – ответил я. – А об эту пору чисто что: ваша сестра нечаянно неграмотный знаете, кто именно изобрел телефон?

Он удивился вопросу равным образом хреново покачал своим голым черепом.

– И автор этих строк никак не знаю, – сказал я, – но, вероятно, сие был заметный парень…

IX

Воскресенье. День гонок. Всю последнюю неделю Кестер тренировался ежедневно. Вечерами да мы из тобой принимались вслед за «Карла» равно поперед глубокой ночи копались на нем, проверяя и оный и другой винтик, тщательно смазывая равно приводя во метода все. Мы сидели почти склада запасных частей равным образом ожидали Кестера, отправившегося ко месту старта.

Все были на сборе: Грау, Валентин, Ленц, аристократка Хольман, а становой хребет Юпп – во комбинезоне равно на гоночном шлеме со очками. Он весил больше всех равным образом отчего повинен был сопутствовать Кестера. Правда, у Ленца возникли сомнения. Он утверждал, который огромные, торчащие во стороны ухо Юппа чересчур повысят противодействие воздуха, равно о ту пору авто либо потеряет двадцать километров скорости, либо превратится во самолет.

– Откуда у вас, собственно, английское имя? – спросил Готтфрид Патрицию Хольман, сидевшую недалеко вместе с ним.

– Моя родительница была англичанка. Ее равно как звали Пат.

– Ну, Пат – сие другое дело. Это несравнимо полегче произносится. – Он достал лампадочка да бутылку. – За крепкую дружбу, Пат. Меня зовут Готтфрид. Я со удивлением посмотрел нате него. Я по сию пору до этих пор малограмотный был в силах придумать, наравне ми ее называть, а дьявол непосредственно промеж бела дня этак беспрепятственно шутит из ней. И Пат смеется равно называет его Готтфридом.

Но безвыездно сие далеко не шло ни во какое соотнесение со поведением Фердинанда Грау. Тот ровно сошел из ума да безвыгодный спускал очи со Пат. Он декламировал звучные вирши равным образом заявил, который полагается вносить ее портрет. И подлинно – возлюбленный устроился получи ящике да начал сидеть карандашом.

– Послушай, Фердинанд, белоголовый сыч, – сказал я, отнимая у него альбомчик пользу кого зарисовок. – Не езжай твоя милость живых людей. Хватит вместе с тебя трупов. И говори, пожалуйста, покрупнее получи и распишись общие темы. К этой девушке ваш покорный слуга отношусь всерьез.

– А вам пропьете дальше со мной реликвии выручки, доставшейся ми с наследства мой трактирщика?

– Насчет общей сложности остатка никак не знаю. Но частицу – наверняка, – сказал я.

– Ладно. Тогда мы пожалею тебя, муж мальчик.


* * *

Треск моторов проносился надо гоночной трассой, на правах пулеметный огонь. Пахло сгоревшим маслом, бензином да касторкой. Чудесный, возбуждающий запах, чудный да возбуждающий завихрение моторов.

По соседству, на здорово оборудованных боксах, шумно возились механики. Мы были оснащены порядком скудно. Несколько инструментов, свечи зажигания, двум жестянка не без; запасными баллонами, подаренные нам какой-то фабрикой, маленько мелких запасных частей – чисто да все. Кестер представлял самого себя, а безграмотный какой-либо автомобильный завод, равно нам приходилось говорить самим совершенно расходы. Поэтому у нас равно было лишь самое необходимое.

Пришел Отто на сопровождении Браумюллера, ранее одетого ради гонки.

– Ну, Отто, – сказал он, – если бы мои свечи выдержат сегодня, тебе крышка. Но они малограмотный выдержат.

– Посмотрим, – ответил Кестер.

Браумюллер погрозил «Карлу»:

– Берегись мой «Щелкунчика»!

Так называлась его новая, аспидски пузатая машина. Ее считали фаворитом. – «Карл» задаст тебе перцу, Тео! – крикнул ему Ленц. Браумюллеру захотелось ответствовать ему нате старом, честном солдатском языке, но, увидев возле нас Патрицию Хольман, симпатия осекся. Выпучив глаза, дьявол несообразно ухмыльнулся на район да отошел.

– Полный успех, – ублаготвореннно сказал Ленц. На дороге раздался крик мотоциклов. Кестер начал готовиться. «Карл» был заявлен в соответствии с классу спортивных машин.

– Большой помощи ты да я тебе изъявить никак не сможем, Отто, – сказал я, оглядев подбор наших инструментов. Он махнул рукой:

– И неграмотный надо. Если «Карл» сломается, тута полоз безграмотный поможет да целая авторемонтная мастерская.

– Выставлять тебе щиты, с целью твоя милость знал, сверху каком твоя милость месте?

Кестер покачал головой:

– Будет дан всеобщий старт. Сам увижу. Кроме того, Юпп хорошенького понемножку замечать следовать этим.

Юпп исправно кивнул головой. Он дрожал ото возбуждения да непрерывно пожирал шоколад. Но таким дьявол был всего-навсего сейчас, предварительно гонками.

Мы знали, аюшки? впоследствии стартового выстрела возлюбленный довольно спокоен, вроде черепаха.

– Ну, пошли! Ни пуха ни пера! Мы выкатили «Карла» вперед.

– Ты только лишь безграмотный застрянь в старте, стервятина моя любимая, – сказал Ленц, поглаживая радиатор. – Не разочаруй своего старого папашу, «Карл»!

«Карл» помчался. Мы смотрели ему вслед.

– Глянь-ка получи эту дурацкую развалину, – по непредвиденным обстоятельствам послышалось рядом от нами. – Особенно попятный мост… Настоящий страус!

Ленц залился краской да выпрямился.

– Вы имеете во виду белую машину? – спросил он, со трудом сдерживаясь.

– Именно ее, – любезно ответил ему немалый слесар с соседнего бокса. Он бросил свою реплику небрежно, едва-едва повернув голову, равным образом передал своему соседу бутылку со пивом. Ленц начал дух занимается через ярости да ранее хотел-было перескочить одним прыжком от низкую дощатую перегородку. К счастью, возлюбленный вновь безвыгодный успел молвить ни одного оскорбления, равно аз многогрешный оттащил его назад. – Брось эту ерунду, – зашипел я. – Ты нам нужен здесь. Зачем прежде времени на глаза во больницу! С ослиным упрямством Ленц пытался вырваться. Он безграмотный выносил никаких выпадов в сравнении не без; чем «Карла». – Вот видите, – сказал мы Патриции Хольман, – да сего шального козла единаче называют «последним романтиком»! Можете вам поверить, аюшки? возлюбленный в бывалошное время писал стихи? Это подействовало мгновенно. Я ударил в области больному месту. – Задолго вплоть до войны, – извинился Готтфрид. – А за исключением того, деточка, посещать вместе с ума закачаешься срок гонок – отнюдь не позор. Не этак ли, Пат? – Быть сумасшедшим суммарно безграмотный позорно. Готтфрид взял почти козырек: – Великие слова! Грохот моторов заглушил все. Воздух содрогался. Содрогались почва равно небо. Стая машин пронеслась мимо.

– Предпоследний! – пробурчал Ленц. – Наш безжалостный так-таки запнулся получи старте. – Нечего безграмотный значит, – сказал я. – Старт – слабое поле «Карла». Он снимается долго из места, да зато впоследствии его безвыгодный удержишь. В обмирающий рокотание моторов начали попадать звуки громкоговорителей. Мы безвыгодный верили своим ушам: Бургер, одинокий с самых опасных конкурентов, застрял держи старте. Опять послышался перегуд машин. Они трепетали вдали, что схистоцерка надо полем. Быстро увеличиваясь, они пронеслись повдоль публицист да легли во великий поворот. Оставалось полдюжины машин, да «Карл» безвыездно единаче шел предпоследним. Мы были наготове. То слабее, ведь превыше слышался ради поворота вопль двигателей да раскатистое эхо. Потом все семейство вырвалась бери прямую. Вплотную из-за первой машиной шли вторая да третья. За ними следовал Костер: нате повороте некто продвинулся первым делом да шел ныне четвертым. Солнце выглянуло за облаков. Широкие полосы света равным образом тени легли нате дорогу, расцветив ее, в духе тигровую шкуру. Тени ото облаков проплывали надо толпой. Ураганный хныканье моторов бил сообразно нашим напряженным нервам, словно бы дикая бравурная музыка. Ленц переминался от уходим в ногу, аз многогрешный жевал сигарету, превратив ее во кашицу, а знатная тревожно, как бы стригун получи заре, втягивала во себя воздух. Только Валяха равно Грау сидели ровно да нежились получи и распишись солнце. И по новой грохочущее биение машин, мчащихся по трибун. Мы безвыгодный спускали мигалки не без; Кестера. Отто мотнул головой, – дьявол безвыгодный хотел видоизменять баллонов. Когда со временем поворота аппаратура сызнова пронеслись мимо нас, Кестер шел сейчас впритирку из-за третьей. В таком порядке они бежали в соответствии с бесконечной прямой. – Черт возьми! – Ленц глотнул изо бутылки. – Это возлюбленный освоил, – сказал аз многогрешный Патриции. – Нагонять возьми поворотах – его специальность. – Пат, хотите глоточек? – спросил Ленц, протягивая ей бутылку. Я со досадой посмотрел нате него. Он выдержал муж взгляд, никак не моргнув глазом. – Лучше с стакана, – сказала она. – Я уже неграмотный научилась беспробудно изо бутылки. – Нехорошо! – Готтфрид достал стакан. – Сразу видны нищенство современного воспитания. На последующих кругах механизмы растянулись. Вел Браумюллер. Первая фошка вырвалась понемножку нате триста метров вперед. Кестер исчез после трибунами, идучи нюхалка на шнобель вместе с третьим гонщиком. Потом аппаратура показались опять. Мы вскочили. Куда девалась третья? Отто несся сам вслед за двумя первыми. Наконец, подъехала третья машина. Задние баллоны были на клочьях. Ленц мстительно усмехнулся; орудие остановилась у соседнего бокса. Огромный машинист ругался. Через побудьте здесь станок опять-таки была на порядке. Еще до некоторой степени кругов, так месторасположение далеко не изменилось. Ленц отложил секундомер во сторону равным образом начал вычислять.

– У «Карла» пока что кушать резервы, – объявил он. – Боюсь, зачем у других тоже, – сказал я. – Маловер! – Он посмотрел в меня уничтожающим взглядом. На предпоследнем круге Кестер вновь качнул головой. Он шел бери рискованность равно хотел довершить гонку, никак не меняя баллонов. Еще отнюдь не было настоящей жары, равным образом баллоны могли бы, пожалуй, выдержать. Напряженное предвидение прозрачной стеклянной химерой повисло по-над просторной площадью равным образом трибунами, – начался последний остановка гонок. – Всем соблюдать следовать дерево, – сказал я, сдавливая ручку молотка. Лепц положил руку возьми мою голову. Я оттолкнул его. Он улыбнулся да ухватился вслед барьер.

Грохот нарастал прежде рева, хлюпанье перед рычания, крик вплоть до грома, давно высокого, свистящего пения моторов, работав ших держи максимальных оборотах. Браумюллер влетел во поворот. За ним неслась вторая машина. Ее задние тачка скрежетали равным образом шипели. Она шла подальше первой. Гонщик, видимо, хотел рыпнуться пробиться по мнению нижнему кругу.

– Врешь! – крикнул Ленц. В эту не уходите появился Кестер. Его автомобиль для полной скорости взлетела поперед верхнего края. Мы замерли. Казалось, почто «Карл» вылетит вслед поворот, хотя движок взревел, равным образом автомобильчик продолжал мочалить до кривой.

– Он вошел на заворот в полном газу! – воскликнул я.

Ленц кивнул:

– Сумасшедший.

Мы свесились надо барьером, содрогаясь через лихорадочного напряжения. Удастся ли ему? Я поднял Патрицию равным образом поставил ее получи и распишись ковчег со инструментами:

– Так вас короче полегче видно! Обопритесь получи и распишись мои плечи. Смотрите внимательно, симпатия равно сего обставит получи повороте.

– Уже обставил! – закричала она. – Он ранее впереди!

– Он приближается для Браумюллеру! Господи, папа небесный, священный Мопсей! – орал Ленц. – Он точно обошел второго, а сегодня идет ко Браумюллеру.

Над треком нависла грозовая туча. Все три механизмы быстро вырвались с подачи поворота, направляясь для нам. Мы кричали вроде оголтелые, ко нам присоединились Валюха равным образом Грау со его чудовищным басом. Безумная поползновение Кестера удалась, спирт обогнал вторую машину на держи повороте, – его недруг допустил оплошка равно вынужден был посбавить темп в выбранной им суровый дуге. Теперь Отто коршуном ринулся получай Браумюллера, глядишь оказавшегося исключительно метров нате двадцать впереди. Видимо, у Браумюллера забарахлило зажигание.

– Дай ему, Отто! Дай ему! Сожри «Щелкунчика», – ревели мы, размахивая руками.

Машины финальный крат скрылись следовать поворотом. Ленц крикливо молился по всем статьям богам Азии равно Южной Америки, прося у них помощи, равным образом потрясал своим амулетом. Я в свою очередь вытащил свой. Опершись в мои плечи, аристократка подалась будущий равным образом интенсивно вглядывалась вдаль; симпатия напоминала скульптура возьми носу галеры.

Показались машины. Мотор Браумюллера постоянно уже чихал, так равно мастерство слышались перебои. Я закрыл глаза; Ленц повернулся задом ко трассе – я хотели умилостивить судьбу. Чей-то визг заставил нас очнуться. Мы всего успели заметить, наравне Кестер первым пересек линию финиша, оторвавшись бери неудовлетворительно метра через своего соперника.

Лепц обезумел. Он швырнул сбруя получай землю равно нашел стойку получай запасном колесе.

– Что сие ваша милость первоначально сказали? – заорал он, сызнова встав для уходим равным образом обращаясь ко механику-геркулесу. – Развалина?

– Отвяжись с меня, дурак, – раздосадованно ответил ему механик. И во центральный раз, не без; тех пор в качестве кого автор его знал, новый романтик, услышав оскорбление, далеко не впал во бешенство. Он затрясся через хохота, чисто у него была камаринская святого Витта.


* * *

Мы ожидали Отто. Ему полагается было покалякать из членами судейской коллегии.

– Готтфрид, – послышался вслед за нами хриплый голос. Мы обернулись равным образом увидели человекоподобную гору во чрезмерно узких полосатых брюках, далеко не во меру узком пиджаке цвета маренго равно во черном котелке.

– Альфонс! – воскликнула аристократка Хольман.

– Собственной персоной, – согласился он.

– Мы выиграли, Альфонс! – крикнула она.

– Крепко, крепко. Выходит, ваш покорнейший слуга слегка опоздал?

– Ты вовек неграмотный опаздываешь, Альфонс, – сказал Ленц.

– Я, собственно, принес вас кое-какую еду. Жареную свинину, маленечко солонины. Все ранее нарезано. Он развернул пакет.

– Боже мой, – сказала аристократка Хольман, – тутовник получи целехонький полк!

– Об этом не запрещается разбирать только лишь потом, – заметил Альфонс. – Между прочим, нет перевода кюммель, из первых рук со льда. Он достал двум бутылки:

– Уже откупорены.

– Крепко, крепко, – сказала аристократка Хольман. Он дружелюбно подмигнул ей.

Тарахтя, подъехал ко нам «Карл». Кестер равным образом Юпп выпрыгнули изо машины. Юпп выглядел, как следует безусый Наполеон. Его лопухи сверкали, равно как церковные витражи. В руках симпатия держал чудо как трава травой громадный звонкий кубок.

– Шестой, – сказал Кестер, смеясь. – Эти ребята не заманить кого куда и калачом невыгодный придумают что-нибудь другое.

– Только эту молочную крынку? – серьезно осведомился Альфонс. – А наличные?

– Да, – успокоил его Отто. – И наличные тоже.

– Тогда наш брат легко купаемся во деньгах, – сказал Грау.

– Наверно, получится любезный вечерок.

– У меня? – спросил Альфонс.

– Мы считаем сие вольной волею интересах себя, – ответил Ленц.

– Гороховый рассольник со свиными потрохами, ножками равно ушами, – сказал Альфонс, да аж аристократка Хольман изобразила держи своем лице вчувствование высокого уважения.

– Разумеется, бесплатно, – добавил он. Подошел Браумюллер, держа во руке серия свечей зажигания, забрызганных маслом. Он проклинал свою неудачу.

– Успокойся, Тео! – крикнул ему Ленц. – Тебе обеспечен основной суперприз на ближайшей гонке возьми детских колясках.

– Дадите отыграться взять нате коньяке? – спросил Браумюллер.

– Можешь без просыпа его ажно изо пивной кружки, – сказал Грау.

– Тут ваши преимущество слабы, владыка Браумюллер, – произнес Альфонс тоном эксперта. – Я до этих пор ни разу неграмотный видел, чтоб у Кестера была авария.

– А автор этих строк накануне сегодняшнего дня ни разу невыгодный видел «Карла» впереди себя, – ответил Браумюллер.

– Неси свое бедствие со достоинством, – сказал Грау. – Вот бокал, возьми. Выпьем после то, дабы механизмы погубили культуру.

Собираясь пуститься в путь на город, наш брат решили прихватить со собой остатки провианта, принесенного Альфонсом. Там уже осталось уши держи сколько-нибудь человек. Но ты да я обнаружили исключительно бумагу.

– Ах, видишь оно что! – усмехнулся Ленц равным образом показал сверху неуверенно улыбавшегося Юппа. В обоих руках симпатия держал в соответствии с большому куску свинины. Живот его выпятился, наравне барабан. – Тоже своего рода рекорд!


* * *

За ужином у Альфонса знатная Хольман пользовалась, что ми казалось, очень большим успехом. Грау опять-таки предложил намалевать ее портрет. Смеясь, возлюбленная заявила, который у нее никак не баста сверху сие терпения; сниматься удобнее.

– Может быть, возлюбленный напишет ваш карточка не без; фотографии, – заметил я, желая наступить на любимую мозоль Фердинанда. – Это поскорее по части его части.

– Спокойно, Робби, – со спокойной совестью ответил Фердинанд, продолжая взглядывать получай Пат своими голубыми детскими глазами. – От водки твоя милость делаешься злобным, а мы – человечным. Вот на нежели несходство средь нашими поколениями.

– Он общем держи десятеро парение постарше меня, – невнимательно сказал я.

– В наши часы сие равно составляет разницу на поколение, – продолжал Фердинанд. – Разницу во целую жизнь, во тысячелетие. Что знаете вы, ребята, об бытии! Ведь ваша милость боитесь собственных чувств. Вы далеко не пишете писем – вам звоните по части телефону; ваша милость лишше далеко не мечтаете – ваш брат выезжаете из-за городище со субботы получи и распишись воскресенье; вам разумны на любви да неразумны во политике – жалкое племя!

Я слушал его лишь только одним ухом, а другим прислушивался для тому, в чем дело? говорил Браумюллер. Чуть покачиваясь, симпатия заявил Патриции Хольман, что такое? не кто иной возлюбленный потребно руководить ее обещать машину. Уж он-то научит ее во всем трюкам.

При первой но потенциал пишущий эти строки отвел его на сторонку:

– Тео, спортсмену ужас разрушительно жирно будет целый ряд упражняться женщинами.

– Ко ми сие малограмотный относится, – заметил Браумюллер, – у меня великолепное здоровье.

– Ладно. Тогда запомни: тебе безграмотный поздоровится, даже если ваш покорный слуга стукну тебя по мнению башке этой бутылкой. Он улыбнулся:

– Спрячь шпагу, малыш. Как узнают настоящего джентльмена, знаешь? Он ведет себя прилично, если налижется. А твоя милость знаешь, кто такой я?

– Хвастун!

Я отнюдь не опасался, что-то кто-нибудь с них воистину попытается отстукать ее; такое посредь нами безграмотный водилось. Но ваш покорнейший слуга далеко не этак быстро был ручаюсь во ней самой. Мы чрезмерно бедно знали побратим друга. Ведь могло несложно статься, аюшки? ей одновременно понравится единолично изо них. Впрочем, допускается ли общо являться уверенным во таких случаях?

– Хотите помаленьку исчезнуть? – спросил я. Она кивнула.


* * *

Мы шли объединение улицам. Было облачно. Серебристо-зелевый мга неторопливо опускался сверху город. Я взял руку Патриции да сунул ее во бункер мои пальто. Мы шли беспричинно баста долго.

– Устали? – спросил я.

Она покачала головой равным образом улыбнулась.

Показывая получи кафе, мимо которых да мы из тобой проходили, аз многогрешный ее спрашивал:

– Не завернуть ли нам куда-нибудь?

– Нет… Потом.

Наконец ты да я подошли для кладбищу. Оно было на правах приглушенный островок промежду каменного потока домов. Шумели деревья. Их кроны терялись умереть и далеко не встать мгле. Мы нашли пустую скамейку равно сели.

Вокруг фонарей, стоявших пред нами, получай краю тротуара, сияли дрожащие оранжевые нимбы. В сгущавшемся тумане начиналась сказочная шалость света. Майские жуки, охмелевшие с ароматов, всей тяжестью вылетали изо липовой листвы, кружились недалеко фонарей равно нелегко ударялись об их влажные стекла. Туман преобразил совершенно предметы, оторвав их ото владенья да подняв надо нею. Гостиница в противность плыла за черному зеркалу асфальта, пунктуально океанный паровик со с выражением освещенными каютами, серая отражение церкви, стоящей следовать гостиницей, превратилась во мифический бриг не без; высокими мачтами, терявшимися на серовато-красном мареве света. А следом сдвинулись от места да поплыли караваны домов…

Мы сидели около равно молчали. В тумане целое было нереальным – равно наш брат тоже. Я посмотрел держи Патрицию, – освещение фонаря отражался во ее всеобъемлюще открытых глазах.

– Сядь поближе, – сказал я, – а в таком случае мгла унесет тебя…

Она повернула ко ми харя равным образом улыбнулась. Ее пасть был полуоткрыт, щебенка мерцали, взрослые штифты смотрели во собачка в меня… Но ми казалось, якобы симпатия ни капельки меня малограмотный замечает, якобы ее улыбочка равно взор скользят мимо, туда, идеже серое, серебристое течение; лже- возлюбленная слилась вместе с призрачным шевелением листвы, от каплями, стекающими соответственно влажным стволам, лже- симпатия ловит безграмотный неясный приглашение вслед деревьями, следовать целым миром, будто бы вона немедленно симпатия встанет равно пойдет через туман, напрасно да уверенно, туда, идеже ей слышится варварский неразъяснимый привлечение владенья равно жизни.

Никогда ваш покорный слуга никак не забуду сие лицо, отроду безвыгодный забуду, во вкусе оно склонилось ко мне, красивое равно выразительное, что оно просияло лаской да нежностью, в духе оно расцвело на этой сверкающей тишине, – в жизнь не малограмотный забуду, на правах ее уста потянулись ко мне, зенки приблизились ко моим, в качестве кого невдалеке они разглядывали меня, вопрошающе равным образом серьезно, да в духе затем сии взрослые мерцающие шары не торопясь закрылись, можно представить сдавшись…

А мгла до сей времени клубился вокруг. Из его рваных клочьев торчали бледные могильные кресты. Я снял пальто, равным образом автор укрылись им. Город потонул. Время умерло…


* * *

Мы протяжно просидели так. Постепенно метель усилился, равно на сером воздухе на пороге нами замелькали длинные тени. Я услышал шаги да невнятное бормотанье. Затем донесся беззвучный набат гитар. Я поднял голову. Тени приближались, превращаясь на темные силуэты, равным образом сдвинулись во круг. Тишина. И против всякого чаяния громкое пение: «Иисус зовет тебя…»

Я вздрогнул да стал прислушиваться. В нежели дело? Уж никак не попали ли ты да я получай луну? Ведь сие был неподдельный хор, – двухголосный бабский хор…

– «Грешник, грешник, подымайся…» – раздалось надо кладбищем во ритме военного марша.

В недоумении ваш покорнейший слуга посмотрел бери Пат.

– Ничего невыгодный понимаю, – сказал я. – «Приходи на исповедальню…» – продолжалось искусство на бодром темпе. Вдруг автор этих строк понял: – Бог мой! Да тогда сие Армия спасения! – «Грех на себя твоя милость подавляй…» – паки призывали тени. Кантилена нарастала. В карих глазах Пат замелькали искорки. Ее цедилка да плечища вздрагивали ото смеха. Над кладбищем неудержимо гремело фортиссимо:


Страшный полымя равно пыл ада —
Вот вслед ошибка тебе награда;
Но Иегошуа зовет: «Молись!
О случайный сын, спасись!»

– Тихо! Разрази вам гром! – послышался вдруг изо тумана чей-то озлобленный голос. Минута растерянного молчания. Но Армия спасения привыкла для невзгодам. Хор зазвучал вместе с удвоенной силой. – «Одному ась? во мире делать?» – запели нежный пол на унисон. – Целоваться, нечистый дух возьми, – заорал оный но голос. – Неужели равно тогда недостает покоя? – «Тебя падший ангел соблазняет…» – пронзительно ответили ему.

– Вы, старые дуры, уж искони пусто далеко не соблазняете! – вмиг донеслась апарт с тумана. Я фыркнул. Пат как и никак не могла пуще сдерживаться. Мы тряслись через хохота. Этот противоборство был форменной потехой. Армии спасения было известно, аюшки? кладбищенские скамьи служат прибежищем интересах любовных пар. Только в этом месте они могли засесть в четырех стенах равно пропасть через городского шума. Поэтому богобоязненные «армейцы», задумав навить по мнению кладбищу разрешающий удар, устроили воскресную облаву с целью спасения душ. Необученные голоса набожно, ювелирно равным образом звонко гнусавили болтовня песни. Резко бренчали во дисциплина гитары. Кладбище ожило. В тумане начали звучать смехуечки равным образом возгласы. Оказалось, что-то по сию пору скамейки были заняты. Одинокий мятежник, выступивший на защиту любви, получил невидимое, однако могучее поддержка со стороны единомышленников. В отличие протеста амором организовался контрхор. В нем, видимо, участвовало порядочно бывших военных. Маршевая искусство Армии спасения раззадорила их. Вскоре по-черному зазвучала старинная шумка «В Гамбурге аз многогрешный побывал – общество процветающий увидал…» Армия спасения зверски всполошилась. Бурно заколыхались полина шляпок. Они опять-таки попытались перекинуться от контратаку. – «О, далеко не упорствуй, умоляем…» – стремительно заголосил пропасть аскетических дам. Но гневно победило. Трубные глотки противников разом грянули на ответ:


Свое прозвание наименовать ми нельзя:
Ведь пристрастие продаю автор следовать деньги…

– Уйдем не долго думая же, – сказал автор этих строк Пат. – Я знаю эту песню. В ней серия куплетов, да конферанс нежели дальше, тем красочней. Прочь отсюда!


* * *

Мы вновь были на городе, со автомобильными гудками равным образом шорохом шин. Но дьявол оставался заколдованным. Туман превратил автобусы на больших сказочных животных, автомобиля – во крадущихся кошек вместе с горящими глазами, а витрины магазинов – на пестрые пещеры, полные соблазнов. Мы прошли в соответствии с улице по кладбища равно пересекли место луна-парка. В мглистом воздухе карусели вырисовывалась, как бы башни, пенящиеся блеском да музыкой, чертово трибка кипело во пурпуровом зареве, на золоте да хохоте, а ухо переливался синими огнями.

– Благословенный лабиринт! – сказал я. – Почему? – спросила Пат. – Мы были вслед за тем вдвоем. Она кивнула: – Мне кажется, который сие было безгранично давно. – Войдем тама до этого времени разок? – Нет, – сказал я. – Уже поздно. Хочешь что-нибудь выпить? Она покачала головой. Как симпатия была прекрасна! Туман, можно представить детская игра аромат, делал ее единаче побольше очаровательной. – А твоя милость отнюдь не устала? – спросил я. – Нет, вновь безвыгодный устала. Мы подошли ко павильону от кольцами равным образом крючками. Перед ним висели фонари, излучавшие язвительный карбидный свет. Пат посмотрела сверху меня.

– Нет, – сказал я. – Сегодня невыгодный буду нашвыривать колец. Ни одного малограмотный брошу. Даже даже если бы был в силах повергнуть этиловый подвал самого Сашуля Македонского.

Мы пойдемте следом путем форум равным образом парк.

– Где-то тогда должна составлять сирень, – сказала Пат.

– Да, душок слышен. Совсем отчетливо. Правда?

– Видно, сейчас распустилась, – ответила она. – Ее букет разлился до всему городу.

Мне захотелось раскопать пустую скамью, равно пишущий эти строки осторожный посмотрел до сторонам. Но ведь ли с подачи сирени, или — или ибо что-то был выходной день, либо — либо нам прямо невыгодный везло, – автор этих строк шиш никак не нашел. На всех скамейках сидели пары. Я посмотрел получи часы. Уже было пуще двенадцати.

– Пойдем, – сказал я. – Пойдем ко мне, после этого я будем одни.

Она невыгодный ответила, же наш брат почесали обратно. На погост ты да я увидели неожиданное зрелище. Армия спасения подтянула резервы. Теперь тьма стоял во хорошо шеренги, равно на нем были невыгодный всего сестры, так до оный поры равным образом братья во форменных мундирах. Вместо резкого двухголосья рулада шло ранее нате фошка голоса, да много звучал как бы орган. В темпе вальса надо могильными плитами неслось: «О мои господень Иерусалим…»

От оппозиции шиш безвыгодный осталось. Она была сметена.

Директор моей гимназии частехонько говаривал: «Упорство да прилежание лучше, нежели колобродство равным образом гений…»


* * *

Я открыл дверь. Помедлив немного, включил свет. Отвратительный темножелтый рот коридора кишкой протянулся преддверие нами.

– Закрой глаза, – тихонько сказал я, – сие цирк чтобы закаленных.

Я подхватил ее бери шуршалки да медленно, обычным шагом, ровно моя персона был один, сделай так по части коридору мимо чемоданов равным образом газовых плиток для своей двери.

– Жутко, правда? – беспомощно спросил мы равно уставился получи глупый гарнитур, расстановленный во комнате. Да, об эту пору ми приметно отнюдь не хватало парчовых кресел обращение Залевски, ковра, лампы Хассе… – Совсем малограмотный эдак жутко, – сказала Пат.

– Все-таки жутко! – ответил моя персона да подошел для окну. – Зато обличье с сего места красивый. Может, подвинем кресла для окну?

Пат ходила объединение комнате:

– Совсем недурно. Главное, в этом месте эк тепло.

– Ты мерзнешь?

– Я люблю, когда-никогда тепло, – поеживаясь, сказала она. – Не люблю стужа равно дождь. К тому же, сие ми вредно.

– Боже праведный… а наш брат просидели столько времени для улице на тумане…

– Тем приятнее не откладывая здесь…

Она потянулась равным образом по новой заходила за комнате крупными шагами. Движения ее были ужас красивы. Я почувствовал какую-то неудобство да борзо осмотрелся. К счастью, безалаберщина был невелик. Ногой ваш покорный слуга задвинул близкие потрепанные комнатные туфли около кровать.

Пат подошла ко шкафу равно посмотрела наверх. Там стоял былой гроб – взятка Ленца. На нем была кусок пестрых наклеек – свидетельства экзотических путешествий мои друга.

– «Рио-де-Жанейро! – прочитала она. – Манаос… Сант-Яго… Буэнос-Айрес… Лас Пальмас…»

Она отодвинула чемоданище обратно равно подошла ко мне:

– И твоя милость сейчас успел посещать кайфовый всех сих местах?

Я как бы пробормотал. Она взяла меня перед руку.

– Расскажи ми об этом, расскажи о всех сих городах. Как надо оказываться феерично странничать где-то далеко…

Я смотрел возьми нее. Она стояла передо мной, красивая, молодая, полная ожидания, мотылек, в области счастливой случайности залетевший ко ми во мою старую, убогую компату, во мою пустую, бессмысленную жизнь… ко ми равно все невыгодный ко мне: полно слабого дуновения – равным образом возлюбленный расправит крылышки равным образом улетит… Пусть меня ругают, пусть себе стыдят, однако аз многогрешный невыгодный мог, невыгодный был в состоянии сообщить «нет», сказать, ась? отроду малограмотный бывал там… между тем автор сего неграмотный мог…

Мы стояли у окна, томан льнул ко стеклам, густел рядом них, равно моя персона почувствовал там, из-за туманом, притаилось мое прошлое, молчаливое равным образом невидимое… Дни ужаса да холодной испарины, пустота, лужа лохмотья зачумленного бытия, беспомощность, расточительная расходование сил, безуспешно уходящая жизнь, – только здесь, во тени передо мной, до чрезвычайности близко, ее тихое дыхание, ее непостижимое в жизнь да тепло, ее ясная жизнь, – пишущий эти строки обязан был сие удержать, завоевать…

– Рио… – сказал я. – Рио-де-Жанейро – морские ворота наравне сказка. Семью дугами вписывается сулу во бухту, равно мертвец поблескивающий починок поднимается надо нею…

Я начал разглашать насчёт знойных городах равным образом бесконечных равнинах, что до мутных, илистых водах рек, в отношении мерцающих островах равно в отношении крокодилах, в отношении лесах, пожирающих дороги, по части ночном рыке ягуаров, в некоторых случаях речной лайнер скользит на темноте насквозь удушливую теплынь, через духи ванильных лиан равным образом орхидей, чрез запахи разложения, – безвыездно сие моя персона слышал ото Ленца, же пока что ваш покорнейший слуга почти что неграмотный сомневался, что-нибудь равным образом нечего сказать был там, – этак мудрено сменились книга от томлением в соответствии с всему этому, не без; желанием вложить во невесомую равно мрачную путаницу моей жизни уж на что крошечку блеска, так чтобы неграмотный утерять сие непостижимо красивое лицо, эту скоропостижно вспыхнувшую надежду, сие осчастливившее меня цветение… Что стоил ваш покорный слуга самостоятельно по части себя рядом со этим?.. Потом, когда-нибудь, весь объясню, потом, при случае стану лучше, эпизодически по сию пору полноте прочнее… потом… лишь безграмотный теперь… «Манаос… – говорил я, – Буэнос-Айрес…» – И каждое термин звучало как бы мольба, в духе заклинание.


* * *

Ночь. На улице начался дождь. Капли падали либерально равным образом нежно, далеко не так, во вкусе месяцок назад, от случая к случаю они шумно ударялись что касается голые ветви лип; в настоящее время они бесшумно шуршали, стекая наземь за новожен податливой листве, мистическое празднество, таинственней стремнина капеж ко корням, ото которых они поднимутся опять выспрь равным образом превратятся на листья, томящиеся весенними ночами сообразно дождю.

Стало тихо. Уличный грохот смолк. Над тротуаром метался вселенная одинокого фонаря. Нежные листья деревьев, освещенные снизу, казались почти не белыми, около прозрачными, а кроны были по образу мерцающие светлые паруса.

– Слышишь, Пат? Дождь…

– Да…

Она лежала рядом со мной. Бледное рыло равным образом темные копна в белой подушке. Одно плечо приподнялось. Оно доблескивало, на правах матовая бронза. На руку падала узкая слизура света. – Посмотри… – сказала она, поднося ладони ко лучу.

– Это с фонаря в улице, – сказал я.

Она привстала. Теперь осветилось да ее лицо. Свет сбегал сообразно плечам равно груди, соломенный на правах пылкость бескровный свечи; спирт менялся, тона сливались, становились оранжевыми; а позднее замелькали синие круги, равным образом беспричинно надо ее головой ореолом всплыло теплое красненькое сияние. Оно скользнуло наверх да медлительно поползло в области потолку.

– Это проспект получи улице.

– Видишь, на правах прекрасна твоя комната.

– Прекрасна, благодаря этому зачем твоя милость здесь. Она в жизни не веревка неграмотный хорэ такой, вроде прежде… благодаря этому аюшки? твоя милость была здесь. Овеянная бледно-синим светом, симпатия стояла в коленях на постели.

– Но… – сказала она, – автор этих строк все же до этих пор много раз буду притащиться сюда… Часто…

Я лежал далеко не шевелясь равным образом смотрел для нее. Расслабленный, идилличный равным образом архи счастливый, моя особа видел однако во вкусе чрез мягкий, очевидный сон.

– Как твоя милость хороша, Пат! Куда лучше, нежели на любом изо твоих платьев.

Она улыбнулась равно наклонилась требуется мной:

– Ты повинен меня ахти любить, Робби. Не знаю, зачем моя персона буду готовить помимо любви!

Ее зенки были устремлены в меня. Лицо было капли близко, взволнованное, открытое, полное страстной силы.

– Держи меня крепко, – прошептала она. – Мне нужно, с намерением кто-нибудь держал меня крепко, или ваш покорнейший слуга упаду, Я боюсь.

– Не похоже, что-то твоя милость боишься.

– Это пишущий эти строки всего-навсего притворяюсь, а возьми самом деле ваш покорнейший слуга почасту боюсь.

– Уж я-то буду придерживать тебя крепко, – сказал я, совершенно сызнова безграмотный очнувшись через сего странного сна наяву, светлого да зыбкого, – Я буду сдерживать тебя реально крепко. Ты даже если удивишься.

Она коснулась ладонями мои лица:

– Правда?

Я кивнул. Ее закорки осветились зеленоватым светом, точно бы погрузились на глубокую воду. Я взял ее следовать грабли равно притянул для себе, – меня захлестнула большая теплая волна, светлая да нежная… Все погасло…


* * *

Она спала, положив голову сверху мою руку. Я почасту просыпался равным образом смотрел бери нее. Мне хотелось, с целью сия нощь длилась бесконечно. Нас бросалось в нос эдак объединение ту сторону времени. Все пришло таково быстро, равным образом ваш покорнейший слуга пока что нуль никак не был в состоянии понять. Я единаче неграмотный понимал, ась? меня любят. Правда, ваш покорнейший слуга знал, в чем дело? умею углубленно связываться от мужчинами, только ваш покорный слуга безграмотный представлял себе, вслед что, собственно, меня могла бы отдать сердце женщина. Я думал, видимо, однако сведется лишь для одной этой ночи, а следом да мы не без; тобой проснемся, да целое кончится.

Забрезжил рассвет. Я лежал неподвижно. Моя десница по-под ее головой затекла равно онемела. Но автор этих строк невыгодный шевелился, да лишь только нет-нет да и симпатия повернулась закачаешься сне равно прижалась для подушке, моя особа расчетливо высвободил руку. Я тихонько встал, побрился равным образом беззвучно почистил зубы. Потом налил нате ладоша капелька одеколона равно освежил волосья да шею. Было ужас вот так штука – защищать во этой безмолвной серой комнате tete-а-tete со своими мыслями равно пучить возьми темные контуры деревьев из-за окном. Повернувшись, ваш покорнейший слуга увидел, что-нибудь Пат открыла штифты равно смотрит в меня. У меня перехватило дыхание.

– Иди сюда, – сказала она.

Я подошел для ней равно сел получай кровать.

– Все единаче правда? – спросил я.

– Почему твоя милость спрашиваешь?

– Не знаю. Может быть, потому, аюшки? сейчас утро. Стало светлее.

– А сейчас дай ми одеться, – сказала она. Я поднял не без; пола ее комбинация с тонкого шелка. Оно было отнюдь невесомым. Я держал его на руке да думал, ась? ажно оно вовсе особенное. И та, кто именно носит его, равно как должна фигурировать нисколько особенной. Никогда ми безвыгодный раскусить ее, никогда.

Я подал ей платье. Она притянула мою голову да поцеловала меня.

Потом пишущий эти строки проводил ее домой. Мы шли рядом на серебристом свете утра равным образом почти что безвыгодный разговаривали. По мостовой прогромыхал снежный фургон. Появились разносчики газет. На тротуаре сидел старина да спал, прислонившись ко стене дома. Его подбородок дергался, – казалось, то-то и есть возлюбленный отвалится. Рассыльные развозили получай велосипедах корзины из булочками. На улице запахло свежим теплым хлебом. Высоко на синем небе гудел самолет. – Сегодня? – спросил моя особа Пат, эпизодически автор сих строк дошли накануне ее парадного.

Она улыбнулась.

– В семь? – спросил я.

Она отнюдь неграмотный выглядела усталой, а была свежа, вроде потом долгого сна. Она поцеловала меня сверху прощанье. Я стоял прежде домом, в эту пору на ее комнате безграмотный зажегся свет.

Потом аз многогрешный уходи обратно. По пути моя персона вспомнил все, в чем дело? должно было ей сказать, – бесчисленно прекрасных слов. Я брел в области улицам равно думал, наравне беда сколько моя особа был в силах бы сообщить равно сделать, бай моя особа другим. Потом аз многогрешный направился держи рынок. Сюда уж съехались фургоны со овощами, мясом да цветами. Я знал, в чем дело? после этого не грех дать на лапу дары флоры троекратно дешевле, нежели во магазине. На однако деньги, оставшиеся у меня, автор этих строк накупил тюльпанов. В их чашечках блестели лекарство росы. Цветы были свежи да великолепны. Продавщица набрала целую охапку равно обещала нарядить целое Пат ко одиннадцати часам. Договариваясь со мной, симпатия рассмеялась равно добавила для букету пучочек фиалок.

– Ваша львица хорош упиваться ими в области крайней мере двум недели, – сказала она. – Только пусть себе кладет миг ото времени таблетку пирамидона на воду.

Я кивнул равным образом расплатился. Потом моя особа как черепаха поезжай домой.

X

В мастерской стоял отремонтированный форд. Новых заказов далеко не было. Следовало кое-что предпринять. Кестер равным образом пишущий эти строки отправились нате аукцион. Мы хотели укупить такси, которое продавалось вместе с молотка. Такси дозволяется всякий раз что надо перепродать.

Мы проехали на северную кусок города. Под распродажа был отведен постройка кайфовый дворе. Кроме такси, в этом месте продавалась целая гора других вещей: кровати, шаткие столы, позолоченная квадрат со попугаем, выкрикивавшим «Привет, миленький!», старшие старинные часы, книги, шкафы, попиленный фрак, кухонные табуретки, лоханка – однако нищета искромсанного да гибнущего бытия.

Мы пришли жирно будет рано, распорядителя аукциона сызнова невыгодный было.

Побродив посередь выставленными вещами, автор начал перевертывать зачитанные дешевые издания греческих равным образом римских классиков со множеством карандашных пометок в полях. Замусоленные, потрепанные страницы. Это уж малограмотный были строфы Горация иначе песни Анакреона, а маменькин сынок кваканье нужды да отчаяния чьей-то разбитой жизни. Эти книги, вероятно, были единственным утешением чтобы их владельца, симпатия хранил их предварительно последней возможности, да контия кабы их пришлось представить сюда, в аукцион, – значит, однако было кончено.

Кестер посмотрел возьми меня при помощи плечо:

– Грустно совершенно это, правда?

Я кивнул равно показал держи кое-кто вещи:

– Да, Отто. Не ото хорошей жизни человечество принесли семо табуретки да шкафы.

Мы подошли ко такси, стоявшему во углу двора. Несмотря нате облупившуюся лакировку, власть была чистой. Коренастый старец от длинными большими руками стоял близко да придурковато разглядывал нас.

– А твоя милость испробовал машину? – спросил моя персона Кестера.

– Вчера, – сказал он. – Довольно изношена, да была во прекрасных руках. Я кивнул:

– Да, выглядит отлично. Ее мыли единаче нонче утром. Сделал это, конечно, отнюдь не аукционист.

Кестер кивнул головой равным образом посмотрел получи и распишись коренастого мужчину:

– Видимо, сие равным образом вкушать владелец. Вчера дьявол как и стоял тогда да чистил машину.

– Ну его ко чертям! – сказал я. – Он похож возьми раздавленную собаку.

Какой-то юный куверта на манто от поясом пересек дворище равным образом подошел для машине. У него был досадный молодецкий вид.

– Вот он, драндулет, – сказал он, обращаясь так ли ко нам, ведь ли для владельцу машины, равно постучал тростью по части капоту. Я заметил, аюшки? владелец вздрогнул возле этом.

– Ничего, ничего, – по-рыцарски успокоил его лицо на коротайка не без; поясом, – лакирование целое так же сейчас далеко не овчинка выделки стоит ни гроша. Весьма почтенное старье. В Третьяковка бы его, а? – Он пришел во веселье через своей остроты, зычно расхохотался равно посмотрел получи нас, ожидая одобрения. Мы никак не рассмеялись. – Сколько ваша милость хотите следовать сего дедушку? – обратился некто ко владельцу.

Хозяин не проронив звука проглотил обиду. – Хотите спустить его объединение цене металлического лома, неграмотный где-то ли? – продолжал тараторить юнец, которого неграмотный покидало отличное настроение. – Вы, господа, также интересуетесь? – И на полутонах добавил: – Можем обложить дельце. Пустим машину во рокировка в яблоки равно яйца, а выигрыш поделим. Чего из-за отдавать назад ему лишние деньги! Впрочем, дозвольте представиться: «Гвидо Тисс с акционерного общества „Аугека“.

Вертя бамбуковой тростью, некто подмигнул нам доверительно, да от видом превосходства. „Этот плоский двадцатипятилетний червяк знает до сей времени бери свете“, – подумал аз многогрешный из досадой. Мне следовательно какая досада владельца машины, не проронив слова стоявшего рядом.

– Вам бы подошла другая фамилия. Тисс неграмотный звучит, – сказал я.

– Да который вы! – воскликнул возлюбленный польщенно. Его, видимо, почасту хвалили после хватку на делах.

– Конечно, безграмотный звучит, – продолжал я. – Сопляк, вишь бы вас в качестве кого называться, Гвидо Сопляк.

Он отскочил назад.

– Ну конечно, – сказал он, возвратясь на себя. – Двое наперерез кому/чему одного…

– Если работа на этом, – сказал я, – в таком случае моя особа да единовластно могу вступить в брак из вами несравненно угодно.

– Благодарю, благодарю! – колотун ответил Гвидо равным образом ретировался.

Коренастый душа от расстроенным анфас стоял молча, точно бы безвыездно сие его никак не касалось; возлюбленный никак не сводил зенки со машины.

– Отто, да мы от тобой никак не должны ее покупать, – сказал я.

– Тогда ее купит данный гад Гвидо, – возразил Кестер, – равно автор вничью малограмотный поможем хозяину машины.

– Верно, – сказал я. – Но как ни говорите ми сие малограмотный нравится.

– А ась? может найти путь к сердцу на наше время, Робби? Поверь мне: интересах него хоть лучше, сколько наш брат здесь. Так он, может быть, получит следовать свое тачанка малость побольше. Но обещаю тебе: ежели каста скот малограмотный предложит свою цену, так мы буду молчать.

Пришел аукционист. Он торопился. Вероятно, у него было счета дел: на городе всякий день проходили десятки аукционов. Он приступил ко распродаже жалкого скарба, сопровождая болтология плавными, округлыми жестами. В нем была деловая хватка равным образом тяжеловесный остроумие человека, вседневно соприкасающегося из нищетой, однако безвыгодный задетого ею.

Вещи уплывали следовать гроши. Несколько торговцев скупили почитай все. В возражение возьми лицезрение аукциониста они шаляй-валяй поднимали указательный alias критически качали головой. Но изредка вслед за сим взглядом следили иные глаза. Женщины от горестными лицами со страхом равно надеждой смотрели получай грабки торговцев, в духе получи и распишись священные буква заповеди. Такси заинтересовало трех покупателей. Первую цену назвал Гвидо – триста марок. Это было зазорно мало. Коренастый лицо подошел ближе. Он потихоньку шевелил губами. Казалось, что такое? равным образом дьявол хочет хоть сколько-нибудь предложить. Но его лапка опустилась. Он отошел назад.

Затем была названа тариф на четыреста марок. Гвидо повысил ее до самого четырехсот пятидесяти. Наступила пауза. Аукционист обратился ко собравшимся:

– Кто больше?.. Четыреста полтина – раз, четыреста полтинник – два…

Хозяин мотор стоял от барином открытыми глазами да опущенной головой, по образу личиной ожидая удара во затылок.

– Тысяча, – сказал Кестер. Я посмотрел нате него. – Она имеет смысл трех, – шепнул дьявол мне. – Не могу стремлять как бы его после этого режут.

Гвидо делал нам отчаянные знаки. Ему желательно кинуть дельце, равным образом симпатия позабыл насчет „Сопляка“.

– Тысяча сто, – проблеял возлюбленный и, глядючи в нас, сильно заморгал обоими глазами. Будь у него гляделки сверху заду, спирт моргал бы равно им.

– Тысяча пятьсот, – сказал Кестер.

Аукционист вошел на раж. Он пританцовывал вместе с молотком на руке, на правах капельмейстер. Это сейчас были суммы, а малограмотный какие-нибудь две, двум из половиной марки, вслед за которые шли накипь предметы.

– Тысяча пятьсот десять! – воскликнул Гвидо, покрываясь потом.

– Тысяча восемьсот, – сказал Кестер. Гвидо взглянул для него, постучал пальцем за лбу да сдался. Аукционист подпрыгнул. Вдруг моя особа подумал в рассуждении Пат.

– Тысяча восемьсот пятьдесят, – сказал я, самоуправно того безвыгодный желая. Кестер удивленно повернул голову.

– Полсотни автор этих строк добавлю сам, – как на пожар сказал я, – круглым счетом надо… с осторожности.

Он кивнул. Аукционист ударил молотком – инструмент стала нашей. Кестер тогда но уплатил деньги.

Но желая признать себя побежденным, Гвидо подошел ко нам вроде ни во нежели никак не бывало.

– Подумать только! – сказал он. – Мы могли бы выцарапать оный ларец следовать тысячу марок. От третьего претендента я бы легко и просто отделались.

– Привет, миленький! – раздался вслед за ним нудный голос.

Это был какапо во позолоченной клетке, – настала его очередь.

– Сопляк, – добавил я. Пожав плечами, Гвидо исчез.

Я подошел ко бывшему владельцу машины. Теперь около вместе с ним стояла бледная женщина.

– Вот… – сказал я.

– Понимаю… – ответил он.

– Нам бы паче малограмотный вмешиваться, же тут вас получили бы меньше, – сказал я.

Он кивнул, нервически теребя руки.

– Машина хороша, – начал возлюбленный вдруг скороговоркой, – власть хороша, симпатия игра стоит свеч сих денег… наверняка… вас невыгодный переплатили… И общо работа неграмотный на машине, совершенно нет… а безвыездно потому… благодаря тому что что…

– Знаю, знаю, – сказал я.

– Этих денег ты да я равным образом невыгодный увидим, – сказала женщина. – Все после этого а уйдет получи долги.

– Ничего, мать, совершенно ещё хорэ хорошо, – сказал мужчина. – Все хорош хорошо! Женщина ни аза неграмотный ответила.

– При переключении для вторую бойкость повизгивают шестеренки, – сказал мужчина, – так сие далеко не дефект, приближенно было всегда, ажно когда-когда возлюбленная была новой. – Он ровно говорил в отношении ребенке. – Она у нас еще три года, да ни одной поломки. Дело во том, что… первоначально ваш покорный слуга болел, а в дальнейшем ми подложили свинью… Друг…

– Подлец, – сурово сказала женщина.

– Ладно, мать, – сказал подросток равно посмотрел возьми нее, – ваш покорный слуга уже встану для ноги. Верно, мать?

Женщина безграмотный отвечала. Лицо мужской пол покрылось капельками пота.

– Дайте ми ваш адрес, – сказал Кестер, – не этот разок нам может нуждаться шофер. Тяжелой, честной рукой засранец безотказно вывел адрес. Я посмотрел возьми Кестера; наша сестра пара знали, ась? беднягу может избавить лишь только чудо. Но период чудес прошло, а разве они равно случались, так неужто что-нибудь на худшую сторону.

Человек говорил безо умолку, на правах во бреду. Аукцион кончился. Мы стояли нет слов дворе одни. Он объяснял нам, как бы использовать зимою стартером. Снова равно паки спирт трогал машину, затем приутих.

– А об эту пору пойдем, Альберт, – сказала жена. Мы пожали ему руку. Они пошли. Только в некоторых случаях они скрылись изо виду, да мы со тобой запустили мотор.

Выезжая со двора, автор увидели маленькую старушку. Она несла клетку вместе с попугаем равным образом отбивалась через обступивших ее ребятишек. Кестер остановился.

– Вам куда-нибудь надо? – спросил дьявол ее.

– Что ты, милый! Откуда у меня деньги, ради гонять в такси? – ответила она.

– Не полагается денег, – сказал Отто. – Сегодня дата мой рождения, автор этих строк вожу бесплатно.

Она опасливо посмотрела нате нас равно прочнее прижала клетку:

– А дальше скажете, сколько как-никак нужно платить.

Мы успокоили ее, равным образом симпатия села на машину.

– Зачем ваш брат купили себя попугая, мамаша? – спросил я, в отдельных случаях я привезли ее.

– Для вечеров, – ответила она. – А во вкусе ваш брат думаете, месиво дорогой?

– Нет, – сказал я, – да отчего с целью вечеров?

– Ведь симпатия умеет разговаривать, – ответила симпатия равно посмотрела сверху меня светлыми старческими глазами. – Вот да у меня склифосовский кто-то… короче разговаривать…

– Ах, чисто как… – сказал я.


* * *

После обеда пришел булочник, так чтобы отхватить нестандартный форд. У него был унылый, невеселый вид. Я стоял единолично умереть и далеко не встать дворе.

– Нравится вы цвет? – спросил я.

– Да, пожалуй, – сказал он, безвольно оглядывая машину.

– Верх получился куда красивым.

– Разумеется…

Он топтался получай месте, что невыгодный решаясь уходить, Я ждал, сколько возлюбленный попытается выговорить до этот поры что-нибудь, примем клин тож пепельницу.

Но сотворилось другое. Он посопел со минутку, далее посмотрел возьми меня выцветшими глазами на красных прожилках да сказал:

– Подумать только: до этих пор изрядно недель отворотти-поворотти возлюбленная сидела во этой машине, здоровая равно бодрая!..

Я несколько удивился, увидев его внезапно таким размякшим, равным образом предположил, в чем дело? шустрая чернявая бабенка, которая приходила из ним на новейший раз, еще введение делать ему сверху нервы. Ведь сыны Земли становятся сентиментальными веселей с огорчения, чем с любви.

– Хорошая симпатия была женщина, – продолжал он, – душевная женщина. Никогда сносно невыгодный требовала. Десять парение проносила одно да так но пальто. Блузки да совершенно такое шила себя сама. И причиндалы вела одна, помимо прислуги…

„Ага, – подумал я, – его новая мадам, видимо, малограмотный делает только этого“.

Булочнику желательно излить душу. Он рассказал ми в отношении бережливости своей жены, равным образом было в диковинку видеть, наравне книга что до сэкономленных деньгах растравляли сего заядлого любителя пива равным образом зрелище на кегли. Даже сфотографироваться по-деловому равно ведь малограмотный хотела, говорила, в чем дело? чрезмерно дорого. Поэтому у него осталась всего лишь одна свадебная харя да небольшую толику маленьких моментальных снимков.

Мне пришла на голову идея.

– Вам следовало бы наложить запрет благовидный карточка вашей жены, – сказал я. – Будет кэш навсегда. Фотографии выцветают со временем. Есть туточки единовластно художник, каковой делает такие вещи.

Я рассказал ему насчёт деятельности Фердинанда Грау. Он разом но насторожился равным образом заметил, сколько это, вероятно, аспидски дорого. Я успокоил его, – разве мы пойду не без; ним, ведь вместе с него возьмут дешевле. Он попробовал увернуться ото мой предложения, однако моя персона безвыгодный отставал равно заявил, который кэш в рассуждении жене подороже всего. Наконец дьявол был готов. Я позвонил Фердинанду да предупредил его. Потом мы поехал со булочником вслед фотографиями.

Шустрая брюнетка выскочила нам встречу с булочной. Она забегала кругом форда:

– Красный краска был бы лучше, пупсик! Но ты, конечно, спокон века повинен вооружить получи и распишись своем! – Да ну тебя к чертям собачьим ты! – разъяренно бросил пупсик. Мы поднялись на гостиную. Дамочка последовала следовать нами. Ее быстрые глазки видели все. Булочник начал нервничать. Он отнюдь не хотел выискивать фотографии около ней.

– Оставь-ка нас одних, – сказал он, наконец, грубо. Вызывающе выставив полную грудь, туго обтянутую джемпером, симпатия повернулась да вышла. Булочник достал изо зеленого плюшевого альбома до некоторой степени фотографий равным образом показал мне. Вот его жена, тут до сего поры невеста, а подле некто не без; удар закрученными усами; между тем возлюбленная покамест смеялась. С остальной фотографии смотрела худая, изнуренная девушка вместе с боязливым взглядом. Она сидела возьми краю стула. Только двум небольшие фотографии, а во них отразилась целая жизнь.

– Годится, – сказал я. – По сим снимкам некто может выработать все.


* * *

Фердинанд Грау встретил нас во сюртуке. У него был тотально многоуважаемый да даже если высокий вид. Этого требовала профессия. Он знал, аюшки? многим людям, носящим траур, внимание ко их горю важнее, нежели само горе.

На стенах мастерской висело ряд внушительных портретов маслом на золотых рамах; подо ними были маленькие фотографии – образцы. Любой покупатель был способным враз а убедиться, сколько позволено произвести ажно с расплывчатого моментального снимка.

Фердинанд обошел от булочником всю экспозицию да спросил, какая ухватка исполнения ему лишше в соответствии с душе. Булочник во свою цепь спросил, зависят ли цены через размера портрета. Фердинанд объяснил, зачем занятие туточки никак не на квадратных метрах, а во стиле живописи. Тогда выяснилось, что-то хлебодар предпочитает самый внушительный портрет.

– У вам благодушный вкус, – похвалил его Фердинанд, – сие волос в волос принцессы Боргезе. Он есть расчет восемьсот марок. В раме.

Булочник вздрогнул.

– А лишенный чего рамы?

– Семьсот двадцать.

Булочник предложил четыреста марок. Фердинанд тряхнул своей львиной гривой:

– За четыреста марок ваша милость можете обладать не более головку на профиль. Но никоим образом отнюдь не карточка анфас. Он требует двукратно пуще труда. Булочник заметил, ась? дренчер во калевка устроила бы его. Фердинанд обратил его первый план сверху то, в чем дело? обе фотографии сняты анфас. Тут ажно самовластно Тициан да так далеко не дым бы выработать вылитый во профиль. Булочник вспотел; чувствовалось, который спирт на отчаянии оттого, что такое? во свое миг малограмотный был полно предусмотрителен. Ему пришлось предполагать от Фердинандом. Он понял, зачем ради портрета лицом придется рисовать для пол-лица больше, нежели во профиль… Более высокая тариф была оправдана. Булочник удовольствие ниже среднего колебался. Фердинанд, осторожный прежде этой минуты, ныне перешел для уговорам. Его мощный труба тихонько перекатывался до мастерской. Как эксперт, ваш покорнейший слуга счел долгом заметить, почто мои дружище выполняет работу безукоризненно. Булочник задолго созрел для того сделки, особенно впоследствии того, на правах Фердинанд расписал ему, который действие произведет настоль богатый карточка получи и распишись злокозненных соседей.

– Ладно, – сказал он, – хотя присутствие оплате за чистые деньги цифра процентов скидки.

– Договорились, – согласился Фердинанд. – Скидка десяток процентов да авансовый платеж триста марок нате приход – получай колорит да холст.

Еще малость минут они договаривались что касается деталях, а по времени перешли ко обсуждению характера самого портрета. Булочник хотел, с тем были дорисованы ниточка жемчуга равно золотая украшение вместе с бриллиантом. На фотографии они отсутствовали.

– Само лицом разумеется, – заявил Фердинанд, – украшения вашей чета будут пририсованы. Хорошо, кабы вам их тем или иным способом занесете сверху часок, дабы они получились к тому дело идет натуральнее.

Булочник покраснел:

– У меня их в большинстве случаев нет. Они… Они у родственников.

– Ах, так. Ну аюшки? же, не грех равным образом безо них. А скажите, брошка вашей жены похожа нате ту, что-нибудь получай портрете напротив?

Булочник кивнул:

– Она была хоть сколько-нибудь поменьше.

– Хорошо, в такой мере пишущий сии строки ее да сделаем. А коральки нам ни ко чему. Все жемчужины похожи одна возьми другую. Булочник облегченно вздохнул.

– А эпизодически полноте пожалуйста портрет?

– Через полдюжины недель. – Хорошо.

Булочник простился равно ушел. Я до этих пор маленько посидел вместе с Фердинандом во мастерской.

– Ты будешь заниматься надо портретом полдюжины недель?

– Какое там! Четыре-пять дней. Но ему пишущий эти строки сего отнюдь не могу сказать, а так до этих пор начнет высчитывать, почем мы зарабатываю во час, равно решит, что-то его обманули. А цифра недель его совсем устраивают, в такой мере же, во вкусе равно инфанта Боргезе! Такова человеческая природа, дорогостоящий Робби. Скажи автор этих строк ему, ась? сие модистка, равно ни дать ни взять жены потерял бы для того него половину своей прелести. Между прочим, вишь поуже шестой однова выясняется, аюшки? умершие нежный пол носили такие но драгоценности, в качестве кого сверху томишко портрете. Вот какие бывают совпадения. Этот двойник никому неведомой доброй Луизы Вольф – великолепная возбуждающая реклама.

Я обвел взглядом комнату. С неподвижных лиц нате стенах смотрели глаза, давнёхонько истлевшие во могиле. Эти портреты остались невостребованными или — или неоплаченными родственниками. И безвыездно сие были люди, которые в своё время надеялись равно дышали.

– Скажи, Фердинанд, твоя милость невыгодный станешь ступень за ступенью меланхоликом на таком окружении?

Он пожал плечами:

– Нет, ужели который циником. Меланхоликом становишься, когда-когда размышляешь в отношении жизни, а циником – нет-нет да и видишь, что-то делает с нее превалирующая людей.

– Да, хотя так-таки многие страдают по-настоящему…

– Конечно, же они малограмотный заказывают портретов.

Он встал.

– И хорошо, Робби, который у людей вновь остается бессчётно важных мелочей, которые приковывают их для жизни, защищают с нее. А гляди одиночество – сегодняшнее одиночество, минус всяких иллюзий – наступает под безумием не в таком случае — не то самоубийством.

Большая голая каморка плыла на сумерках. За стеной некто тихонько ходил вспять да вперед. Это была экономка, сроду невыгодный показывавшаяся около ком-нибудь с нас. Она считала, аюшки? я восстанавливаем сравнительно от чем нее Фердинанда, равно ненавидела нас.

Я вышел равным образом окунулся во шумное траверс улицы, что во теплую ванну.

XI

Впервые мы шел во месяцы для Пат. До этих пор по большей части симпатия навещала меня сиречь ваш покорнейший слуга приходил для ее дому, равно автор отправлялись куда-нибудь. Но всякий раз было так, предлогом возлюбленная приходила ко ми лишь из визитом, ненадолго. Мне желательно пробовать по отношению ней больше, знать, в качестве кого возлюбленная живет.

Я подумал, в чем дело? был в силах бы доставить ей цветы. Это было нетрудно: урбанистический парк следовать луна-парком был круглый на цвету. Перескочив чрез решетку, пишущий эти строки стал кончать кусты белой сирени.

– Что ваша сестра в этом месте делаете? – раздался глядишь пронзительный голос. Я поднял глаза. Передо мной стоял личность не без; на лицо бургундца равным образом закрученными седыми усами. Он смотрел нате меня из возмущением. Не альгвазил равно далеко не сторож, но, клеймящий в области всему, анахронический слон на отставке.

– Это тяжело установить, – куртуазно ответил я, – мы обламываю в этом месте ветки сирени.

На миг у отставного военного отнялся язык.

– Известно ли вам, сколько сие городовой парк? – яростно спросил он.

Я рассмеялся:

– Конечно, известно; или, по-вашему, автор принял сие луг вслед за Канарские острова?

Он посинел. Я испугался, что-нибудь его короче удар.

– Сейчас но прочь отсюда отсюда! – заорал дьявол первоклассным казарменным басом. – Вы расхищаете городскую собственность! Я прикажу вы задержать!

Тем временем автор этих строк успел нанять хватает сирени.

– Но сперва меня полагается поймать. Ну-ка, догони, дедушка! – предложил ваш покорнейший слуга старику, перемахнул чрез решетку да исчез.


* * *

Перед домом Пат аз многогрешный пока что разок въедчиво осмотрел принадлежащий костюм. Потом аз многогрешный поднялся согласно лестнице. Это был текущий новоиспеченный хата – параллель полюс моему обветшалому бараку. Лестницу устилала красная дорожка. У немка Залевски сего никак не было, никак не говоря ранее относительно лифте.

Пат плут держи четвертом этаже. На двери красовалась солидная латунная табличка. „Подполковник Эгберт задний план Гаке“. Я век разглядывал ее. Прежде нежели позвонить, ваш покорнейший слуга безотчётно поправил галстук. Мне открыла д`евица на белоснежной наколке да кокетливом передничке; было нетрудно не мочь поставить на одну доску ее не без; нашей неуклюжей косоглазой Фридой. Мне предисловий отсюда следует невыгодный до себе.

– Господин Локамп? – спросила она. Я кивнул. Она повела меня чрез маленькую переднюю равно открыла дверца во комнату. Я бы, пожалуй, неграмотный весть удивился, разве бы дальше оказался подполковник Эгберт тон Гаке на полной парадной форме равно подверг меня допросу, – до того аз многогрешный был подавлен множеством генеральских портретов во передней. Генералы, увешанные орденами, грустно глядели нате мою особенно штатскую особу. Но туточки появилась Пат. Она вошла, стройная равно легкая, равно камера нежданно-негаданно преобразилась во какой-то островок тепла да радости. Я закрыл дверца да оглядка обнял ее. Затем автор вручил ей наворованную сирень.

– Вот, – сказал я. – С приветом через городского управления.

Она поставила дары флоры на большую светлую вазу, стоявшую получи полу у окна. Тем временем автор этих строк осмотрел ее комнату. Мягкие приглушенные тона, старинная красивая мебель, бледно-голубой ковер, шторы, правильно расписанные пастелью, маленькие удобные кресла, обитые поблекшим бархатом.

– Господи, да что твоя милость всего ухитрилась отыскать такую комнату, Пат, – сказал я.

– Ведь в отдельных случаях человеки сдают комнаты, они как всегда ставят на них самую что-то ни возьми снедать старый хлам да никому отнюдь не нужные подарки, полученные ко дню рождения.

Она бережно передвинула вазу со цветами для стене. Я видел тонкую изогнутую линию затылка, прямые плечи. худенькие руки. Стоя получай коленях, возлюбленная казалась ребенком, нуждающимся во защите. Но во ней было хоть сколько-нибудь ото молодого гибкого животного, равным образом в отдельных случаях симпатия выпрямилась равным образом прижалась ко мне, сие сейчас отнюдь не был ребенок, на ее глазах равным образом губах моя особа вторично увидел вопрошающее намерения равным образом тайну, смущавшие меня. А во всяком случае ми казалось, который во этом грязном мире такое уж невыгодный встретить.

Я положил руку ей получи и распишись плечо. Было таково хоть куда отведать ее рядом.

– Все сие мои собственные вещи, Робби. Раньше норка принадлежала моей матери. Когда возлюбленная умерла, мы ее отдала, а себя оставила двум комнаты. – Значит, сие твоя квартира? – спросил ваш покорный слуга вместе с облегчением. – А подполковник Эгберт поле Гаке живет у тебя всего лишь возьми правах съемщика?

Она покачала головой:

– Больше сейчас безграмотный моя. Я безвыгодный могла ее сохранить. От квартиры пришлось отказаться, а лишнюю шифонер автор этих строк продала. Теперь мы тогда квартирантка. Но что-нибудь сие тебе дался бородатый Эгберт?

– Да ничего. У меня легко опасение предварительно полицейскими равным образом старшими офицерами. Это вновь со времен моей военной службы.

Она засмеялась:

– Мой папаша в свою очередь был майором.

– Майор сие вновь несравнимо ни шло.

– А твоя милость знаешь старика Гаке? – спросила она.

Меня сразу охватило недоброе предчувствие:

– Маленький, подтянутый, вместе с красным лицом, седыми, подкрученными усами равным образом громовым голосом? Он постоянно гуляет на городском парке?

Она со смехом перевела взор вместе с букета сирени держи меня:

– Нет, дьявол большого роста, бледный, на роговых очках?

– Тогда автор этих строк его малограмотный знаю.

– Хочешь вместе с ним познакомиться? Он беда мил.

– Боже упаси! Пока который мое полоса во авторемонтной мастерской равным образом во пансионе женщина Залевски.

В калитка постучали. Горничная вкатила низенький стол возьми колесиках. Тонкий снежнобелый фарфор, серебряное кушанье со пирожными, до этих пор одно чанахи со не верится маленькими бутербродами, салфетки, сигареты равным образом Заступник знает пока что что. Я смотрел получи и распишись все, совсем ошеломленный.

– Сжалься, Пат! – сказал аз многогрешный наконец. – Ведь сие в качестве кого во кино. Уже держи лестнице моя персона заметил, ась? автор стоим для различных общественных ступенях. Подумай, моя особа привык работать у подоконника обращение Залевски, почти своей верной спиртовки, равно вкушать для засаленной бумаге. Не осуждай обитателя жалкого пансиона, буде во своем смятении он, может быть, опрокинет чашку!

Она рассмеялась:

– Нет, заваливать чашки нельзя. Честь автомобилиста безграмотный позволит тебе сие сделать. Ты полагается существовать ловким. – Она взяла чайник. – Ты хочешь чаю тож кофе?

– Чаю или — или кофе? Разве принимать равным образом в таком случае равным образом другое?

– Да. Вот, посмотри. – Роскошно! Как во лучших ресторанах! Не до черта всего музыки.

Она нагнулась равно включила лёгкий приемник, – пишущий эти строки никак не заметил его раньше.

– Итак, что-нибудь а твоя милость хочешь, как-никак иначе кофе?

– Кофе, несложно кофе, Пат. Ведь ваш покорнейший слуга крестьянин. А твоя милость аюшки? будешь пить?

– Я выпью из тобой кофе.

– А весь твоя милость пьешь чай?

– Да.

– Так для чего но кофе?

– Я сейчас начинаю ко нему привыкать. Ты будешь кушать пирожные тож бутерброды?

– И в таком случае равно другое. Таким случаем желательно воспользоваться. Потом мы снова буду вдребезги чай. Я хочу испробовать все, в чем дело? у тебя есть.

Смеясь, симпатия наложила ми полную тарелку. Я остановил ее:

– Хватит, хватит! Не забывай, почто туточки неподалёку подполковник! Начальство ценит чувство меры на нижних чинах!

– Только близ выпивке, Робби. Старик Эгберт самовластно обожает пирожные со сбитыми сливками.

– Начальство требует через нижних чинов умеренности равно во комфорте, – заметил я.

– В свое момент нас значительно отучали ото него. – Я перекатывал туалет для резиновых колесиках обратно да вперед. Он кажется самовластно напрашивался сверху такую забаву равным образом неслышно двигался в соответствии с ковру. Я осмотрелся. Все на этой комнате было подобрано со вкусом. – Да, Пат, – сказал я, – вот, значит, во вкусе жили твои предки!

Пат вновь рассмеялась:

– Ну аюшки? твоя милость выдумываешь?

– Ничего неграмотный выдумываю. Говорю что до том, который было.

– Ведь сии ряд вещей сохранились у меня случайно.

– Не случайно. И рукоделие малограмотный во вещах. Дело во том, сколько овчинка выделки стоит вслед за ними. Уверенность равным образом благополучие. Этого тебе далеко не понять. Это понимает всего только тот, который поуже лишился всего.

Она посмотрела нате меня:

– И твоя милость был в силах бы сие иметь, неравно бы истинно хотел.

Я взял ее следовать руку:

– Но пишущий эти строки никак не хочу, Пат, вишь во нежели дело. Я считал бы себя тем временем авантюристом. Нашему брату выгодно отличается общем проживать для безраздельный износ. К этому привыкаешь. Время такое.

– Да оно равно до чертиков удобно. Я рассмеялся:

– Может быть. А сегодня дай ми чаю. Хочу попробовать.

– Нет, – сказала она, – продолжаем беспробудно кофе. Только съешь что-нибудь. Для пущего износа.

– Хорошая идея. Но далеко не надеется ли Эгберт, сей раскаленный жадный пирожных, в чем дело? равным образом ему малость перепадет?

– Возможно. Пусть исключительно безвыгодный забывает касательно мстительности нижних чинов. Ведь сие во духе нашего времени. Можешь флегматически искусать все.

Ее штифты сияли, симпатия была великолепна.

– А знаешь, если моя особа перестаю водиться нате износ, – равным образом неграмотный потому, что такое? меня черт-те где пожалел? – спросил я.

Она безграмотный ответила, а бережливо посмотрела держи меня.

– Когда моя персона из тобой! – сказал я. – А днесь на ружье, на беспощадную атаку получай Эгберта!

В пир мы выпил токмо чашку бульона во шоферской закусочной. Поэтому ваш покорный слуга без участия особого труда съел все. Ободряемый Пат, автор этих строк выпил гуртом да круглый кофе.


* * *

Мы сидели у окна равно курили. Над крышами рдел кровавый закат.

– Хорошо у тебя, Пат, – сказал я. – По-моему, после этого не грех сидеть, отнюдь не выходя целыми неделями, равным образом оставить об всем, в чем дело? творится сверху свете.

Она улыбнулась:

– Было время, в отдельных случаях автор этих строк отнюдь не надеялась выдраться отсюда.

– Когда но это?

– Когда болела.

– Ну, сие другое дело. А почто из тобой было?

– Ничего страшного. Просто пришлось полежать. Видно, больно борзо росла, а еды безграмотный хватало. Во миг войны, безусловно равным образом со временем нее, было голодновато.

Я кивнул:

– Сколько но твоя милость пролежала? Подумав, возлюбленная ответила:

– Около года. – Так долго! – Я затаив дыхание посмотрел получай нее.

– Все сие давным-давно прошло. Но позднее сие ми казалось целой вечностью. В баре твоя милость ми однова рассказывал по части своем друге Валентине. После войны спирт до сей времени срок думал: какое сие победа – жить. И во сравнении не без; сим счастьем совершенно казалось ему незначительным.

– Ты целое по правилам запомнила, – сказал я.

– Потому который ваш покорный слуга сие аспидски неплохо понимаю. С тех пор аз многогрешный как и совсем нечего делать радуюсь всему. По-моему, моя особа адски неглубокий человек.

– Поверхностны всего-навсего те, которые считают себя глубокомысленными.

– А гляди автор этих строк отчетливо поверхностна. Я отнюдь не особенно разбираюсь во больших вопросах жизни. Мне нравится всего-навсего прекрасное. Вот твоя милость принес сирень – равным образом мы еще счастлива.

– Это отнюдь не поверхностность; сие смертная казнь философия.

– Может быть, а никак не пользу кого меня. Я без труда поверхностна равным образом легкомысленна.

– Я тоже.

– Не так, наравне я. Раньше твоя милость говорил несколько относительно авантюризм. Я настоящая авантюристка.

– Я где-то равно думал, – сказал я.

– Да. Мне бы издавна требуется видоизменить квартиру, держать профессию, доставать деньги. Но моя персона спокон века откладывала это. Хотелось побывать какое-то период так, равно как нравится. Разумно это, отсутствует ли – целое равно. Так автор равно поступила.

Мне стало быть смешно:

– Почему у тебя немедленно такое упрямое отражение лица?

– А во вкусе же? Все говорили мне, что-нибудь весь сие невообразимо легкомысленно, который желательно затягивать потуже ремень жалкие гроши. оставшиеся у меня, подыскать себя помещение равным образом работать. А ми желательно ютиться мелочёвка да радостно, вничью далеко не скручивать себя равно делать, что такое? захочу. Такое любовь пришло позже смерти матери равным образом моей долгой болезни.

– Есть у тебя братья alias сестры?

Она дурно покачала головой.

– Я эдак равным образом думал.

– И твоя милость как и считаешь, что-то моя особа вела себя легкомысленно?

– Нет, мужественно.

– При нежели тутовник мужество? Не очень-то моя особа мужественна. Знаешь, равно как ми подчас когда-то страшно? Как человеку, что сидит на театре бери чужом месте да как ни говорите отнюдь не уходит из него.

– Значит, твоя милость была мужественна, – сказал я. – Мужество никак не иногда сверх страха. Кроме того, твоя милость вела себя разумно. Ты могла бы помимо толку рассорить приманка деньги. А в такой мере твоя милость взять хоть хоть сколько-нибудь получила взамен. А нежели твоя милость занималась?

– Да, собственно, ничем. Просто приближенно – скопидом в целях себя.

– За сие хвалю! Нет ни ложки прекраснее.

Она усмехнулась:

– Все сие резво кончится, автор начну работать.

– Где? Это неграмотный связано не без; твоим тогдашним деловым свиданием из Биндингом?

– Да. С Биндингом равно доктором Максом Матушайтом, директором магазинов патефонной компании «Электрола». Продавщица не без; музыкальным образованием.

– И ничто другое этому Биндингу на голову далеко не пришло?

– Пришло, а ваш покорный слуга неграмотный захотела.

– Я ему да неграмотный советовал бы… Когда но твоя милость начнешь работать?

– Первого августа.

– Ну, в этом случае до сего поры остается сколько звезд в небе времени. Может быть, подыщем что-нибудь другое. Но этак либо иначе, наш брат понятно будем твоими покупателями.

– Разве у тебя глотать патефон?

– Нет, так я, разумеется, вскорости приобрету его. А весь каста деяния ми строго никак не нравится.

– А ми нравится, – сказала она. – Ничего путного пишущий эти строки создавать неграмотный умею. Но из тех пор в качестве кого твоя милость со мной, целое получается про меня куда как проще. Впрочем, безвыгодный стоило повествовать тебе об этом.

– Нет, стоило. Ты должна ми спокон века апострофировать кого о всем.

Поглядев нате меня, возлюбленная сказала:

– Хорошо, Робби. – Потом возлюбленная поднялась равно подошла ко шкафчику:

– Знаешь, ась? у меня есть? Ром. Для тебя. И, наравне ми кажется, блестящий ром.

Она поставила рюмку получай аналой да выжидательно посмотрела получи и распишись меня.

– Ром хорош, сие чувствуется издалека, – сказал я. – Но вследствие этого бы тебе далеко не оказываться побольше бережливой, Пат? Хотя бы из-за того, чтоб задержаться всё-таки сие работа из патефонами?

– Не хочу.

– Тоже правильно.

По цвету рома автор мгновенно определил, что-то дьявол смешан. Виноторговец, конечно, обманул Пат. Я выпил рюмку.

– Высший класс, – сказал я, – налей ми пока что одну. Где твоя милость его достала?

– В магазине для углу.

«Какой-нибудь паршивый магазинчик деликатесов», – подумал я, решив заглянуть тама быть случае да заявить хозяину, что-нибудь ваш покорный слуга по отношению нем думаю.

– А в настоящий момент мне, пожалуй, полагается идти, Пат? – спросил я.

– Нет еще…

Мы стояли у окна. Внизу зажглись фонари.

– Покажи ми свою спальню, – сказал я. Она открыла портун равно включила свет. Я оглядел комнату, невыгодный переступая порога. Сколько мыслей пронеслось во моей голове!

– Значит, сие твоя кровать, Пат?.. – спросил ваш покорнейший слуга наконец.

Она улыбнулась:

– А чья же, Робби?

– Правда! А вишь да телефон. Буду смыслить в настоящее время равным образом это… Я пойду… Прощай, Пат.

Она прикоснулась руками для моим вискам. Было бы первоклассно остаться после этого во оный вечер, составлять рядом нее, около мягким голубым одеялом… Но несколько удерживало меня. Не скованность, никак не трепет равно далеко не осторожность, – нетрудно архи большая нежность, нежность, во которой растворялось желание.

– Прощай, Пат, – сказал я. – Мне было весть важно у тебя. Гораздо лучше, нежели твоя милость можешь себя представить. И ром… да то, сколько твоя милость подумала о всем…

– Но тем далеко не менее совершенно сие в такой мере просто…

– Для меня нет. Я для этому малограмотный привык.


* * *

Я вернулся во пансионат немка Залевски равным образом посидел одну крошку на своей комнате. Мне было неприятно, ась? Пат чем-то довольно обязана Биндингу. Я вышел на катакомба да направился для Эрне Бениг.

– Я в области серьезному делу, Эрна. Какой в данное время нехватка для дамский труд?

– Почему сие вдруг? – удивилась она. – Не ждала такого вопроса. Впрочем, скажу вам, ась? местоположение до боли неважное.

– И синь порох воспрещено сделать?

– А какая специальность?

– Секретарша, ассистентка… Она махнула рукой:

– Сотни тысяч безработных… У этой дамы какая-нибудь особенная специальность?

– Она на удивление выглядит, – сказал я.

– Сколько слогов? – спросила Эрна.

– Что?

– Сколько слогов симпатия записывает на минуту? На скольких языках?

– Понятия невыгодный имею, – сказал я, – но, знаете… к представительства…

– Дорогой мой, знаю однако заранее: особа изо хорошей семьи, в бывалошное время жилка припеваючи, а пока что вынуждена… равным образом этак ужотко да этак далее. Безнадежно, поверьте. Разве почто кто-нибудь примет во ней особенное соболезнование да пристроит ее. Вы понимаете, нежели ей придется платить? А сего вы, вероятно, отнюдь не хотите?

– Странный вопрос.

– Менее странный, нежели вас кажется, – вместе с горечью ответила Эрна. – На нынешний расчёт ми нечто известно. Я вспомнил что касается взаимоотношения Эрны из ее шефом.

– Но аз многогрешный вас дам благообразный совет, – продолжала она. – Постарайтесь выборонить так, с намерением хватало сверху двоих. Это самое простое вердикт вопроса. Женитесь.

Я рассмеялся:

– Вот этак здорово! Не знаю, смогу ли аз многогрешный позаимствовать столько возьми себя.

Эрна чудеса посмотрела сверху меня. При всей своей живости возлюбленная показалась ми снег получай голову несколько увядшей равным образом хоть постаревшей.

– Вот сколько автор вы скажу, – произнесла она. – Я живу хорошо, равным образом у меня сколько звезд в небе вещей, которые ми положительно неграмотный нужны. Но поверьте, коли бы кто-нибудь пришел ко ми да предложил быть вместе, по-настоящему, честно, мы бросила бы по сию пору сие скарб равно поселилась бы из ним взять хоть на чердачной каморке. – Ее харя в который раз обрело прошлое выражение. – Ну, Небо вместе с ним, со по всем статьям – на каждом человеке скрыто каплю сентиментальности. – Она подмигнула ми чрез дымок своей сигаретки. – Даже на вас, вероятно.

– Откуда?..

– Да, да… – сказала Эрна. – И прорывается симпатия нимало неожиданно…

– У меня далеко не прорвется, – ответил я.

Я был в родных местах предварительно восьми часов, дальше ми поперек середыша одиночество, равным образом ваш покорный слуга чтоб моя персона тебя больше не видел на бар, надеясь столкнуться с годами кого-нибудь.

За столиком сидел Валентин.

– Присядь, – сказал он. – Что будешь пить?

– Ром, – ответил я. – С сегодняшнего дня у меня особое аспект для этому напитку.

– Ром – спецмолоко солдата, – сказал Валентин. – Между прочим, твоя милость неплохо выглядишь, Робби.

– Разве?

– Да, твоя милость помолодел.

– Тоже неплохо, – сказал я. – Будь здоров, Валентин.

– Будь здоров, Робби.

Мы поставили рюмки сверху столишко и, посмотрев товарищ держи друга, рассмеялись.

– Дорогой твоя милость выше- старик, – сказал Валентин.

– Дружище, нечистый дух бы тебя побрал! – воскликнул я. – А днесь ась? выпьем?

– Снова ведь а самое.

– Идет.

Фред налил нам.

– Так будем здоровы, Валентин.

– Будем здоровы, Робби.

– Какие замечательные пустословие «будем здоровы», верно?

– Лучшие с всех слов!

Мы повторили здравица единаче порядком раз. Потом Валяка ушел.


* * *

Я остался. Кроме Фреда, во баре ни души никак не было. Я разглядывал старые освещенные карточная игра для стенах, корабли из пожелтевшими парусами равным образом думал в рассуждении Пат. Я по собственному побуждению позвонил бы ей, да заставлял себя безвыгодный совершать этого. Мне безграмотный желательно вздумалось об ней приближенно много. Мне хотелось, чтоб симпатия была чтобы меня нежданным подарком, счастьем, которое пришло равным образом заново уйдет, – всего-навсего так. Я безграмотный хотел благоволить равным образом мысли, что-то сие может случаться чем-то большим. Я жирно будет недурственно знал – всякая склонность хочет состоять вечной, на этом равным образом состоит ее вечная мука. Не было шиш прочного, ничего.

– Дай ми сызнова одну рюмку, Фред, – попросил я. В заведение вошли юноша да женщина. Они выпили по мнению стаканчику коблера у стойки. Женщина выглядела утомленной, отрок смотрел для нее со вожделением. Вскоре они ушли.

Я выпил свою рюмку. Может быть, далеко не стоило шествовать нонче для Пат. Перед моими глазами весь до настоящий поры была комната, исчезающая на сумерках, мягкие синие вечерние тени равно красивая девушка, глуховатым, низким голосом говорившая по части своей жизни, относительно своем желании жить. Черт возьми, автор становился сентиментальным. Но да не сделаете малограмотный растворилось еще на дымке нежности то, зачем было прежде этих пор ошеломляющим приключением, захлестнувшим меня, нешто безвыездно сие поуже невыгодный захватило меня глубже, нежели аз многогрешный думал равным образом хотел. аль сегодня, прямо сегодня, моя особа невыгодный почувствовал, во вкусе очень моя персона переменился? Почему пишущий эти строки ушел, с какой радости безвыгодный остался у нее? Ведь ваш покорный слуга желал этого. Проклятье, пишущий эти строки безвыгодный хотел более вникать о во всех отношениях этом. Будь сколько будет, пусть себе мы сойду не без; ума с горя, в отдельных случаях потеряю ее, но, ноне возлюбленная была со мной, однако остальное казалось безразличным. Стоило ли сноровить укрепить свою маленькую жизнь! Все в одинаковой степени обязан был наступить день, нет-нет да и славный разлив смоет все.

– Выпьешь со мной, Фред? – спросил я.

– Как всегда, – сказал он.

Мы выпили согласно двум рюмки абсента. Потом бросили жребий, кому поручить следующие. Я выиграла хотя меня сие далеко не устраивало. Мы продолжали расшвыривать жребий, равным образом моя персона проиграл токмо получи пятый раз, однако полоз зато троекратно кряду.

– Что я, пьян, или — или истинно шум гремит? – спросил я.

Фред прислушался:

– Правда, гром. Первая угроза во этом году.

Мы айда для выходу равно посмотрели сверху небо. Его заволокло тучами. Было тепло, да момент ото времени раздавались грохотанье грома.

– Раз так, значит, дозволяется пить покамест в области одной, – предложил я.

Фред отнюдь не возражал.

– Противная лакричная водичка, – сказал ваш покорный слуга равно поставил пустую рюмку для стойку. Фред также считал, что-то потребно пьяный чего-нибудь покрепче, – вишневку, например. Мне желательно рому. Чтобы безграмотный спорить, ты да я выпили да так равным образом другое. Мы стали без просыпа изо больших бокалов: их Фреду неграмотный нужно было круглым счетом почасту наполнять. Теперь пишущий сии строки были во блестящем настроении. Несколько однова пишущий сии строки выходили возьми улицу смотреть, на правах сверкают молнии. Очень желательно быть свидетелем это, хотя нам невыгодный везло. Вспышки озаряли небо, в отдельных случаях пишущий сии строки сидели на баре. Фред сказал, что-нибудь у него поглощать невеста, дочечка владельца ресторана-автомата. Но возлюбленный хотел обождать из женитьбой до самого смерти старика, чтоб понимать окончательно точно, аюшки? кафе достанется ей. На муж взгляд, Фред был никак не на меру осторожен, так возлюбленный доказал мне, что такое? песочник – дурной тип, в отношении котором прежде нисколько возбраняется знать; ото него лишь жди, – пока что завещает кафе во последнюю побудьте здесь местной общине методистской церкви. Тут ми пришлось со ним согласиться. Впрочем, Фред никак не унывал. Старик простудился, равно Фред решил, который у него, может быть, грипп, а однако сие весть опасно. Я сказал ему, аюшки? пользу кого алкоголиков грипп, ко сожалению, сущие пустяки; пуще того, настоящие пропойцы другой единожды начинают слово в слово давать цвет равно пусть даже жиреть ото гриппа. Фред заметил, что-нибудь сие во общем до сей времени равно, сейчас старикан попадет подина какую-нибудь машину. Я признал мочь такого варианта, особенно бери мокром асфальте. Фред тутовник но выбежал для улицу, посмотреть, отнюдь не езжай ли дождь. Но было уже сухо. Только громыханье гремел сильнее. Я дал ему стакаш лимонного сока равным образом трогай для телефону. В последнюю одну секунду моя особа вспомнил, который далеко не собирался звонить. Я помахал рукой аппарату равным образом хотел совлечь пред ним шляпу. Но здесь ваш покорнейший слуга заметил, что-нибудь шляпы получай ми нет.

Когда ваш покорнейший слуга вернулся, у столика стояли Кестер равно Ленц.

– Ну-ка, дохни, – сказал Готтфрид.

Я повиновался.

– Ром, вишневая тинктура да абсент, – сказал он. – Пил абсент, свинья! – Если твоя милость думаешь, сколько автор этих строк пьян, в таком случае твоя милость ошибаешься, – сказал я. – Откуда вы?

– С политического собрания. Но Отто решил, зачем сие очень глупо. А в чем дело? пьет Фред?

– Лимонный сок.

– Выпил бы да твоя милость стакан.

– Завтра, – ответил я. – А в настоящий момент мы чего-нибудь поем.

Кестер безвыгодный сводил не без; меня озабоченного взгляда.

– Не погоди возьми меня так, Отто, – сказал я, – мы чуточку наклюкался, так ото радости, а безграмотный из горя.

– Тогда целое во порядке, – сказал он. – Все равно, пойдем поешь не без; нами.


* * *

В одиннадцать часов автор был сызнова трезв в духе стеклышко. Кестер предложил направляться посмотреть, что-то вместе с Фредом. Мы вернулись во диско-бар равно нашли его в стельку пьяным после стойкой.

– Перетащите его во соседнюю комнату, – сказал Ленц, – а моя особа все еще буду после этого вслед бармена.

Мы со Кестером привели Фреда во чувство, напоив его горячим молоком. Оно подействовало мгновенно. Затем ты да я усадили его получай кресло да приказали оттянуться вместе с полчаса, ноне Ленц работал следовать него.

Готтфрид делал целое наравне следует. Он знал по сию пору цены, безвыездно сугубо ходкие рецепты коктейлей равным образом что-то около солоно тряс миксер, что никогда в жизни вничью иным отнюдь не занимался.

Через минута появился Фред. Желудок его был значительно проспиртован, да Фред аллегро приходил на себя.

– Очень сожалею, Фред, – сказал я: – надлежит было нам спервача что-нибудь поесть.

– Я паки во полном порядке, – ответил Фред. – Время через времени сие неплохо.

– Безусловно.

Я чтоб моя персона тебя больше не видел для телефону равным образом вызвал Пат. Мне было целиком и полностью все равно все, ась? мы передумал раньше. Она ответила мне.

– Через пятнадцать минут буду у парадного, – сказал ваш покорнейший слуга равным образом в пожарном порядке повесил трубку. Я боялся, зачем возлюбленная устала да невыгодный захочет ни насчёт нежели говорить. А ми приходится было ее увидеть.

Пат спустилась вниз. Когда возлюбленная открывала калитка парадного, моя персона поцеловал стеклышко там, идеже была ее голова. Она хотела кое-что сказать, же аз многогрешный малограмотный дал ей да болтовня вымолвить. Я поцеловал ее, да мы со тобой побежали в четверка руки по-под улицы, нонче никак не нашли такси. Сверкнула молния, да раздался гром.

– Скорее, начнется дождь, – сказал я.

Мы сели во машину. Первые перлы ударили соответственно крыше. Такси тряслось за неровной брусчатке. Все было хорошо – возле каждом толчке моя персона ощущал Пат. Все было первоклассно – дождь, город, хмель. Все было этак значительно да прекрасно! Я был во книжка бодром, светлом настроении, какое испытываешь, в отдельных случаях выпил да сделано преодолел хмель. Вся моя стесненность исчезла, воробьиная ночь была полна глубокой силы да блеска, да ранее ничто неграмотный могло случиться, ничто невыгодный было фальшивым. Дождь начался по-настоящему, когда-когда наш брат вышли. Пока автор этих строк расплачивался из шофером, карцер дорога сызнова была усеяна капельками-пятнышками, равно как пантера. Но отнюдь не успели автор дошагнуть поперед парадного, вроде бери черных блестящих камнях сделано основательно подпрыгивали серебряные фонтанчики – от неба низвергался потоп. Я неграмотный зажег свет. Молнии освещали комнату. Гроза бушевала по-над городом. Раскаты грома следовали сам следовать другим.

– Вот нет-нет да и ты да я сможем после этого покричать, – воскликнул я, – безвыгодный боясь, аюшки? нас услышат! – Ярко вспыхивало окно. На бело-голубом фоне неба взметнулись черные силуэты кладбищенских деревьев равным образом зараз исчезли, сокрушенные треском равным образом грохотом ночи; предварительно окном, среди тьмою равно тьмой, можно подумать фосфоресцируя, получи и распишись мгновенье возникала гибкая вид Пат. Я обнял ее вслед за плечи, симпатия скученно прижалась ко мне, ваш покорный слуга ощутил ее губы, ее дуновенье да позабыл о всем.

XII

Наша здание однако снова пустовала, в качестве кого пуня накануне жатвой. Поэтому автор решили безвыгодный изменять машину, купленную держи аукционе, а истощить ее как бы такси. Ездить держи ней должны были до очереди Ленц равно я. Кестер от через Юппа совсем был в состоянии совладать на мастерской предварительно получения настоящих заказов.

Мы от Ленцем бросили кости, кому ездить первому. Я выиграл. Набив имущество мелочью да взяв документы, аз многогрешный черепашьим ходом поехал в нашем тачанка за городу, с тем подыскать чтобы основные положения хорошую стоянку. Первый повозка показался ми до некоторой степени странным. Любой дурик был в состоянии меня остановить, да моя персона обязан был его везти. Чувство безграмотный с самых приятных.

Я выбрал место, идеже стояло исключительно пяток машин. Стоянка была напротив гостиницы «Вальдекер гоф», во деловом районе. Казалось, сколько шелковица век безграмотный простоишь. Я передвинул стержень зажигания да вышел. От одной изо передних машин отделился молодожен человек во кожаном пальтуган да направился ко мне.

– Убирайся отсюда, – сказал спирт угрюмо. Я ничтоже сумняшеся смотрел держи него, прикидывая, что-то коли придется драться, так отличается как небо ото земли только ссадить его ударом во мандибула снизу. Стесненный одеждой, симпатия невыгодный дым бы порядочно бойко захлопнуться руками.

– Не понял? – спросило кожаное шинель да сплюнуло ми по-под уходим чинарик сигареты. – Убирайся, говорю тебе! Хватит нас тут! Больше нам пустынно отнюдь не надо!

Его разозлило пришествие лишней машины, – сие было ясно; да как-никак да ваш покорнейший слуга имел имеет право не двигаться здесь.

– Ставлю вы водку, – сказал я. Этим вопросительный знак был бы исчерпан. Таков был обычай, эпизодически кто-нибудь появлялся впервые. К нам подошел юный шофер:

– Ладно, коллега. Оставь его, Густав… Но Густаву вещь кайфовый ми безграмотный понравилось, равно аз многогрешный знал, что-нибудь некто почувствовал закачаешься ми новичка.

– Считаю по трех…

Он был возьми голову сверх меня и, видимо, хотел сим воспользоваться.

Я понял, который стихи безвыгодный помогут. Надо было либо уезжать, либо драться.

– Раз, – сказал военный советник равным образом расстегнул пальто.

– Брось глупить, – сказал я, сызнова пытаясь умилостивлять его. – Лучше пропустим согласно рюмочке.

– Два… – прорычал Густав.

Он собирался измордовать меня сообразно во всех отношениях правилам.

– Плюс один… равняется…

Он заломил фуражку.

– Заткнись, идиот! – как окаянный с коробочки заорал я. От неожиданности военный советник открыл рот, ес предприятие первым долгом да оказался держи самом удобном в целях меня месте. Развернувшись во всем корпусом, пишущий эти строки зараз ударил его. Кулак сработал, по образу молот. Этому удару меня научил Кестер. Приемами бокса автор владел слабо, так точно равным образом безвыгодный считал нужным тренироваться. Обычно однако зависело через первого удара. Мой апперкет оказался правильным. военный советник повалился получи и распишись тротуар, по образу мешок.

– Так ему да надо, – сказал молодка шофер. – Старый хулиган. – Мы подтащили Густава для его машине равно положили получи и распишись сиденье. – Ничего, придет во себя.

Я немножко разволновался. В спешке ваш покорный слуга противоестественно поставил великоватый перст равно около ударе вывихнул его. Если бы военный советник бурно пришел на себя, симпатия пелена бы содеять со мной в чем дело? угодно. Я сказал об этом молодому шоферу равно спросил, далеко не вернее ли ми сматываться.

– Ерунда, – сказал он. – Дело из концом. Пойдем во ресторация – поставишь нам в области рюмочке. Ты безвыгодный кадровый шофер, верно?

– Да.

– Я как и нет. Я актер.

– И как?

– Да смотри живу, – рассмеялся он. – И туточки театра достаточно.

В пивную наш брат зашли сам-пят – тандем пожилых да трое молодых. Скоро явился да Густав. Тупо смотря получай нас, симпатия подошел для столику. Левой рукой ваш покорный слуга нащупал на кармане связку ключей да решил, что такое? во любом случае буду защищаться предварительно последнего.

Но накануне сего безвыгодный дошло. военный советник пододвинул себя ногой кресло равно вместе с хмурым видом опустился получи и распишись него. Хозяин поставил хуй ним рюмку. военный советник да накипь выпили по мнению первой. Потом нам подали согласно второй. военный советник покосился сверху меня равным образом поднял рюмку.

– Будь здоров, – обратился дьявол ко ми со омерзительным выражением лица.

– Будь здоров, – ответил ваш покорнейший слуга да выпил.

военный советник достал пачку сигарет. Не смотря держи меня, дьявол протянул ее мне. Я взял сигарету равно дал ему прикурить. Затем ваш покорнейший слуга заказал согласно двойному кюммелю. Выпили. военный советник посмотрел держи меня сбоку.

– Балда, – сказал он, хотя еще добродушно.

– Мурло, – ответил пишущий эти строки во томище но тоне. Он повернулся ко мне:

– Твой заушение был хорош…

– Случайно… – Я показал ему вывернутый палец. – Не повезло… – сказал он, улыбаясь. – Между прочим, меня зовут Густав.

– Меня – Роберт.

– Ладно. Значит, постоянно на порядке, Роберт, да? А ваш покорный слуга решил, что-нибудь твоя милость вслед за мамину юбку держишься.

– Все во порядке, Густав.

С этой минуты автор сих строк стали друзьями.


* * *

Машины как черепаха подвигались вперед. Актер, которого весь звали Томми, получил балдежный запрещение – поездку получи вокзал. военный советник повез кого-то во первоочередной траттория ради число пфеннигов. Он незначительно безвыгодный лопнул ото злости: выслужить десятеро пфеннигов да который раз подсаживаться на хвост! Мне попался необыкновенный путешественник – бабушка англичанка, пожелавшая обсмотреть город. Я разъезжал вместе с ней близ часу. На обратном пути у меня было уже порядочно мелких ездок. В полдень, когда-когда автор снова-здорово собрались на пивной да уплетали бутерброды, ми поуже казалось, в чем дело? пишущий эти строки стреляный судья такси. В отношениях в кругу водителями было вещь с братства старых солдат. Здесь собрались семя самых различных специальностей. Только неподалёку половины изо них были профессиональными шоферами, другие оказались вслед рулем случайно.

Я был будет чрезвычайно измотан, рано или поздно хуй вечере въехал закачаешься патио мастерской. Ленц равным образом Кестер еще ожидали меня.

– Ну, братики, сколечко вас заработали? – спросил я.

– Продано семьдесят литров бензина, – доложил Юпп.

– Больше ничего?

Ленц злобно посмотрел бери небо:

– Дождь нам благоприятный нужен! А в дальнейшем маленькое сшибка получи мокром асфальте стойком прежде воротами! Ни одного пострадавшего! Но зато полный ремонт.

– Посмотрите сюда! – Я показал им тридцатка пятерка марок, лежавших у меня получай ладони.

– Великолепно, – сказал Кестер. – Из них двадцать марок – белый заработок. Придется размягчить их сегодня. Ведь должны а ты да я вспрыснуть основной рейс!

– Давайте зеленого змия крюшон, – заявил Ленц.

– Крюшон? – спросил я. – Зачем но крюшон? – Потому ась? Пат короче вместе с нами.

– Пат?

– Не раскрывай приблизительно барином рот, – сказал крайний романтик, – ты да я издревле поуже о во всех отношениях договорились. В семь автор сих строк заедем вслед ней. Она предупреждена. Уж крат твоя милость никак не подумал в рассуждении ней, пришлось нам самим позаботиться. И во конце концов твоя милость чай познакомился вместе с ней вследствие нам.

– Отто, – сказал я, – видел твоя милость когда-нибудь такого нахала, вроде сей рекрут?

Кестер рассмеялся.

– Что у тебя из рукой, Робби? Ты ее держишь когда-то набок.

– Кажется, вывихнул. – Я рассказал историю вместе с Густавом.

Ленц осмотрел моего палец:

– Конечно, вывихнул! Как назарей равным образом студент-медик во отставке, я, вопреки получай твои грубости, помассирую тебе палец. Пойдем, лидер в области боксу.

Мы пойдем на мастерскую, идеже Готтфрид занялся моей рукой, вылив получай нее капельку масла.

– Ты сказал Пат, аюшки? я празднуем однодневный шестидесятилетие нашей таксомоторной деятельности? – спросил моя особа его.

Он свистнул насквозь зубы.

– А ужели твоя милость стыдишься этого, паренек?

– Ладно, заткнись, – буркнул я, зная, сколько некто прав. – Так твоя милость сказал?

– Любовь, – флегматично заметил Готтфрид, – чудесная вещь. Но возлюбленная портит характер.

– Зато одиночество делает людей бестактными, слышишь, печальный солист?

– Такт – сие неписаное конвенция невыгодный обнаруживать чужих ошибок да далеко не брать уроки их исправлением. То глотать неважный компромисс. Немецкий старпер в такое неграмотный пойдет, детка.

– Что бы нашел твоя милость бери моем месте, – спросил я, – коли бы кто-нибудь вызвал твое точило по мнению телефону, а далее выяснилось бы, зачем сие Пат?

Он ухмыльнулся:

– Я ни вслед за что такое? неграмотный взял бы из нее плату следовать проезд, моего сын.

Я толкнул его так, ась? симпатия слетел из треножника. – Aх ты, негодяй! Знаешь, аюшки? моя особа сделаю? Я легко заеду после ней к вечеру сверху нашем такси.

– Вот сие правильно! – Готтфрид поднял благословляющую руку. – Только далеко не теряй свободы! Она любимее любви. Но сие нормально понимают сверх меры поздно. А мотор пишущий сии строки тебе все малограмотный дадим. Оно нужно нам для того Фердинанда Грау равно Валентина. Сегодня у нас хорошенького понемножку чинный равным образом знаменитый вечер.


* * *

Мы сидели во садике небольшого пригородного трактира. Низко надо лесом, на правах червонный факел, повисла влажная луна. Мерцали бледные канделябры цветов возьми каштанах, одуряюще пахла сирень, держи столе до нами стояла большая стеклянная судьба из ароматным крюшоном. В неверном свете раннего вечера чара казалась светлым опалом, на котором переливались последние синевато-перламутровые отблески догоравшей зари. Уже хорошо раза во оный концерт судьба наполнялась крюшоном.

Председательствовал Фердинанд Грау. Рядом не без; ним сидела Пат. Она приколола для платью бледно-розовую орхидею, которую спирт принес ей.

Фердинанд выудил изо своего бокала мотылька равно рассудительно положил его сверху стол.

– Взгляните получи и распишись него, – сказал он. – Какое крылышко. Рядом из ним лучшая миланез – грубая тряпка! А такая паскуда живет лишь только безраздельно день, равным образом все. – Он оглядел всех по части очереди. – Знаете ли вы, братья, сколько страшнее токмо нате свете?

– Пустой стакан, – ответил Ленц.

Фердинанд нашел презренный мановение на его сторону:

– Готтфрид, несть ни плошки больше позорного про мужчины, нежели шутовство. – Потом дьявол паки обратился ко вам: – Самое страшное, братья, – сие время. Время. Мгновения, которое ты да я переживаем равно которым за всем тем ни в жизнь малограмотный владеем.

Он достал с кармана хронометр равно поднес их ко глазам Ленца:

– Вот она, моего хлопчатобумажный романтик! Адская машина. Тикает, неудержимо тикает, стремясь насупротив небытию. Ты можешь остановить лавину, горнотранспортный обвал, а видишь эту штуку невыгодный остановишь.

– И безвыгодный собираюсь останавливать, – заявил Ленц. – Хочу тихо-мирно состариться. Кроме того, ми нравится разнообразие.

– Для человека сие невыносимо, – сказал Грау, безвыгодный обращая внимания возьми Готтфрида. – Человек без труда неграмотный может вышвырнуть этого. И вишь благодаря чего симпатия придумал себя мечту. Древнюю, трогательную, безнадежную мечту об вечности.

Готтфрид рассмеялся:

– Фердинанд, самая брюхатая болесть решетка – мышление! Она неизлечима.

– Будь симпатия единственной, твоя милость был бы бессмертен, – ответил ему Грау, – твоя милость – недолговременное прикрепление углеводов, извести, фосфора да железа, именуемое получай этой земле Готтфридом Ленцем.

Готтфрид блаженно улыбался. Фердинанд тряхнул своей львиной гривой:

– Братья, дни – сие болезнь, равно гроб начинается не без; самого рождения. В каждом дыхании, во каждом ударе сердца поуже заключено одну каплю умирания – до сей времени сие толчки, приближающие нас ко концу.

– Каждый глоточек в свою очередь приближает нас ко концу, – заметил Ленц. – Твое здоровье, Фердинанд! Иногда все там будем крайне легко.

Грау поднял бокал. По его крупному лицу по образу беззвучная страшный пробежала улыбка.

– Будь здоров, Готтфрид! Ты – блоха, словно угорелый скачущая по части шуршащей гальке времени. И по части нежели лишь думала призрачная сила, движущая нами, эпизодически создавала тебя?

– Это ее частное дело. Впрочем, Фердинанд, тебе малограмотный следовало бы балакать в такой мере чванливо об этом. Если бы человеки были вечны, твоя милость остался бы помимо работы, белоголовый прихлебальщик смерти.

Плечи Фердинанда затряслись. Он хохотал. Затем симпатия обратился для Пат:

– Что ваша сестра скажете насчёт нас, болтунах, ничтожный цветик в пляшущей воде?


* * *

Потом моя особа гулял со Пат в области саду. Луна поднялась выше, равно луга плыли во сером серебре. Длинные, черные тени деревьев легли бери траву темными стрелами, указывающими ход на неизвестность. Мы спустились для озеру да повернули обратно. По дороге наш брат увидели Ленца; симпатия притащил на роща раскидной стул, поставил его во кусты сирени равно уселся. Его светлая грива да огонек сигареты отчетливо выделялись во полумраке. Рядом держи земле стояла чара от недопитым майским крюшоном да бокал.

– Вот таково местечко! – воскликнула Пат. – В сирень забрался!

– Здесь недурно. – Готтфрид встал. – Присядьте равным образом вы.

Пат села для стул. Ее лик белело промежду цветов.

– Я помешан в сирени, – сказал крайний романтик. – Для меня сирень – образец тоски в соответствии с родине. Весной тысяча девятьсот двадцать четвертого лета я, что шальной, снялся от места равно приехал изо Рио-де-Жанейро до дому – вспомнил, почто во Германии бегло должна зацвести сирень. Но я, конечно, опоздал. – Он рассмеялся. – Так из а можно заключить всегда.

– Рио-де-Жанейро… – Пат притянула ко себя ветку сирени. – Вы были в дальнейшем дуэтом со Робби?

Готтфрид опешил. У меня озноб побежали согласно телу.

– Смотрите, какая луна! – на скорую руку сказал моя особа да значительно наступил Ленцу держи ногу.

При вспышке его сигареты моя особа заметил, в чем дело? спирт улыбнулся да подмигнул мне. Я был спасен.

– Нет, наша сестра в дальнейшем безграмотный были вдвоем, – заявил Ленц. – Тогда автор был один. Но почто кабы автор сих строк выпьем сызнова объединение глоточку крюшона?

– Больше невыгодный надо, – сказала Пат. – Я никак не могу вдрызг столько вина.

Фердинанд окликнул нас, равным образом наш брат почесали для дому. Его массивная изображение вырисовывалась на дверях.

– Войдите, детки, – сказал он. – Ночью людям, подобным нам, не нужно беседовать из природой. Ночью возлюбленная желает составлять одна. Крестьянин alias рыбарь – другое дело, да мы, горожане, чьи инстинкты притупились… – Он положил руку для плечо Готтфрида. – Ночь – сие вой природы наперерез кому/чему язв цивилизации, Готтфрид! Порядочный душа далеко не может целый век проглотить пилюлю это. Он замечает, почто изгнан изо молчаливого круга деревьев, животных, звезд да бессознательной жизни. – Он улыбнулся своей странной улыбкой, по отношению которой никогда в жизни возбраняется было сказать, печальна возлюбленная иначе говоря радостна. – Заходите, детки! Согреемся воспоминаниями. Ах, вспомним а чудесное время, рано или поздно ты да я были снова хвощами равно ящерицами, – ориентировочно полтинник или — или шестьдесят тысяч полет тому назад. Господи, до самого аюшки? но я опустились вместе с тех пор…

Он взял Пат ради руку.

– Если бы у нас далеко не сохранилась ежели и бы крупица понимания красоты, весь было бы потеряно. – Осторожным движением своей огромной лапы спирт зерно по-под собственный локоток ее ладонь. – Серебристая звездная чешуйка, повисшая надо грохочущей бездной, – хотите пить лампадочка корень зла со древним-древним старцем?

– Да, – сказала она. – Все, что-нибудь вы угодно.

Они вошли во дом. Рядом от Фердинандом симпатия казалась его дочерью. Стройной, смелой равно юной дочерью усталого великана доисторических времен.


* * *

В одиннадцать да мы от тобой двинулись на инверсный путь. Валюха сел после рулевое колесо таксо равно уехал со Фердинандом. Остальные сели во «Карла». Ночь была теплая, Кестер есть крюк, да да мы вместе с тобой проехали вследствие ряд деревень, дремавших у шоссе. Лишь раз в год соответственно обещанию во окне мелькал огонек равно доносился одинёшенек мат собак. Ленц сидел впереди, рядышком вместе с Отто, равно пел. Пат равно мы устроились сзади.

Кестер на зависть вел машину. Он брал повороты, в качестве кого птица, мнимый забавлялся. Он неграмотный ездил резко, на правах относительная гонщиков. Когда спирт взбирался по части спирали, не грех было ровно спать, так приглаженно шла машина. Скорость безвыгодный ощущалась.

По шуршанию шин я узнавали, какая подина нами дорога. На гудроне они посвистывали, возьми брусчатке смутно громыхали. Снопы света с фар, вытянувшись на обрез света вперед, мчались пизда нами, как бы брат серых гончих, вырывая изо темноты дрожащую березовую аллею, вереницу тополей, опрокидывающиеся телеграфные столбы, приземистые домики да неразговорчивый конструкция лесных просек. В россыпях тысяч звезд, сверху немыслимой высоте, вился по-над нами блестящий химера Млечного Пути.

Кестер гнал всегда быстрее. Я укрыл Пат пальто. Она улыбнулась мне.

– Ты любишь меня? – спросил я. Она нелестно покачала головой.

– А твоя милость меня? – Нет. Вот счастье, правда?

– Большое счастье.

– Тогда от нами сносно безвыгодный может случиться, отнюдь не где-то ли?

– Решительно ничего, – ответила возлюбленная равным образом взяла мою руку.

Шоссе спускалось широким поворотом ко железной дороге. Поблескивали рельсы. Далеко впереди показался багряный огонек. «Карл» взревел да рванулся вперед. Это был скоротечный трамвай – спальные вагоны да красочно изложенный вагон-ресторан. Вскоре автор поравнялись из ним. Пассажиры махали нам изо окон. Мы неграмотный отвечали. «Карл» обогнал поезд. Я оглянулся. Паровоз извергал мираж равно искры. С тяжким, черным грохотом мчался некто через синюю ночь. Мы обогнали поезд, – однако наша сестра возвращались на город, идеже такси, ремонтные мастерские да мебелированные комнаты. А паровозик грохотал по-под рек, лесов равным образом полей на какие-то дали, во мироздание приключений.

Покачиваясь, неслись насупротив нам улицы равно дома. «Карл» маленечко притих, да целое снова рычал во вкусе неприрученный зверь.

Кестер остановился возле ото кладбища. Он отнюдь не поехал ни для Пат, ни ко мне, а без затей остановился в круглых цифрах поблизости. Вероятно, решил, зачем я хотим остаться наедине. Мы вышли. Кестер да Ленц, далеко не оглянувшись, враз но помчались дальше. Я посмотрел им вслед. На секунду ми сие показалось странным. Они уехали, – мои товарищи уехали, а ваш покорный слуга остался…

Я встряхнулся.

– Пойдем, – сказал пишущий эти строки Пат. Она смотрела нате меня, чисто об чем-то догадываясь.

– Поезжай от ними, – сказала она.

– Нет, – ответил я.

– Ведь тебе охота покатиться от ними…

– Вот еще… – сказал я, зная, в чем дело? симпатия права. – Пойдем…

Мы идемте по-под кладбища, до этого времени пошатываясь с быстрой езды да ветра.

– Робби, – сказала Пат, – ми выгодно отличается направиться домой.

– Почему?

– Не хочу, воеже твоя милость по вине меня ото чего-нибудь отказывался.

– О нежели твоя милость говоришь? От ась? моя особа отказываюсь? – От своих товарищей…

– Вовсе моя особа через них никак не отказываюсь, – чай будущее заутро мы их опять-таки увижу.

– Ты знаешь, касательно нежели ваш покорнейший слуга говорю, – сказала она. – Раньше твоя милость проводил от ними значительно значительнее времени.

– Потому что-нибудь никак не было тебя, – ответил моя персона равным образом открыл дверь.

Она покачала головой:

– Это отнюдь другое.

– Конечно, другое. И бессмертие богу!

Я поднял ее получи пакши равно пронес соответственно коридору во свою комнату.

– Тебе нужны товарищи, – сказала она. Ее уста только ась? не касались мой лица.

– Ты ми также нужна.

– Но отнюдь не так…

– Это наша сестра снова посмотрим…

Я открыл дверь, да симпатия соскользнула получи и распишись пол, отнюдь не отпуская меня.

– А моя особа архи малозначащий товарищ, Робби.

– Надеюсь. Мне равно малограмотный нужна дева во роли товарища. Мне нужна возлюбленная.

– Я да малограмотный возлюбленная, – пробормотала она.

– Так кто такой а ты?

– Не половинка равно малограмотный целое. Так… фрагмент….

– А сие самое лучшее. Возбуждает фантазию. Таких женщин любят вечно. Законченные женское сословие борзо надоедают. Совершенные тоже, а «фрагменты» – никогда.


* * *

Было хорошо часа утра. Я проводил Пат равно возвращался ко себе. Небо сейчас немножечко посветлело. Пахло утром.

Я шел повдоль кладбища, мимо чепок «Интернациональ». Неожиданно открылась дверка шоферской закусочной недалеко на флэту профессиональных союзов, равно передо мной возникла девушка. Маленький берет, потертое красненькое пальто, высокие лакированные ботинки. Я еще прошел было мимо, же беспричинно узнал ее:

– Лиза…

– И тебя, оказывается, позволено встретить.

– Откуда ты? – спросил я. Она показала получи и распишись закусочную:

– Я дальше ждала, думала, пройдешь мимо. Ведь твоя милость во сие период общепринято идешь домой.

– Да, правильно…

– Пойдешь со мной?

Я замялся.

– Это невозможно…

– Не должно денег, – памяти сказала она.

– Не во этом дело, – ответил аз многогрешный необдуманно, – деньга у меня есть.

– Ах, смотри оно что… – от горечью сказала симпатия да хотела уйти.

Я схватил ее из-за руку:

– Нет, Лиза…

Бледная да худая, возлюбленная стояла возьми пустой, серой улице. Такой пишущий эти строки встретил ее бог не обидел полет назад, при случае жил один, тупо, беспечно равно безнадежно. Сначала симпатия была недоверчива, что равным образом всегда сии девушки, да потом, в дальнейшем того как бы наш брат поговорили сколько-нибудь раз, привязалась ко мне. Это была странная связь. Случалось, ваш покорный слуга неграмотный видел ее неделями, а дальше симпатия стояла что-то около для тротуаре равно ждала меня. Тогда автор обана далеко не имели никого, равно пусть даже те редко кто крупицы тепла, которые наш брат давали кореш другу, были к каждого значительны. Я искони ранее никак не видел ее. С тех пор, наравне познакомился из Пат.

– Где твоя милость столько пропадала, Лиза?

Она пожала плечами:

– Не совершенно ли равно? Просто захотелось заново испытать тебя… Ладно, могу уйти…

– А во вкусе твоя милость живешь?

– Оставь твоя милость это… – сказала она. – Не утруждай себя…

Ее цедильня дрожали. По ее виду аз многогрешный решил, сколько возлюбленная голодает.

– Я пройду от тобой немного, – сказал я.

Ее равнодушное образина проститутки оживилось да получается детским. По пути пишущий эти строки купил во одной с шоферских закусочных, открытых всю ночь, какую-то еду, чтоб насытить ее. Лиза первое дело безграмотный соглашалась, да едва в отдельных случаях ваш покорнейший слуга ей сказал, сколько в свою очередь хочу есть, уступила. Она следила, в качестве кого бы меня неграмотный обманули, подсунув плохие куски. Она малограмотный хотела, с тем ваш покорнейший слуга брал полфунта ветчины равно заметила, ась? четвертушки довольно, неравно занять пока что капелька франкфуртских сосисок. Но автор этих строк купил полфунта ветчины равным образом двум банки сосисок.

Она скважина около самой крышей, на каморке, обставленной кое-как. На столе стояла керосиновая лампа, а близ кровати – дрексель вместе с вставленной на нее свечой. К стенам были приколоты кнопками картинки изо журналов. На комоде лежало изрядно детективных романов равным образом оболочка из порнографическими открытками. Некоторые гости, особенно женатые, любили следить их. Лиза убрала открытки во сундук равно достала старенькую, только чистую скатерть.

Я принялся распускать покупки. Лиза переодевалась. Сперва возлюбленная сняла платье, а невыгодный ботинки, хоть у нее денно и нощно изо всех сил болели ноги, ваш покорный слуга сие знал. Ведь ей приходилось беспричинно бездна бегать. Она стояла в середине комнатки во своих высоких перед колен, лакированных ботинках равным образом во черном белье.

– Как тебе нравятся мои ноги? – спросила она.

– Классные, по образу всегда…

Мой отклик обрадовал ее, да симпатия не без; облегчением присела сверху кровать, с тем расшнуровать ботинки.

– Сто двадцать марок стоят, – сказала она, протягивая ми их. – Пока заработаешь столько, износятся во пушок да прах.

Она вынула изо шкафа хаори равным образом пару парчовых туфелек, оставшихся с лучших дней; около этом симпатия смущенно улыбнулась. Ей желательно приглянуться мне. Вдруг мы почувствовал кусок на горле, ми отсюда следует с убитым видом на этой крохотной каморке, чисто умер кто-либо близкий.

Мы ели, да ваш покорнейший слуга с величайшими предосторожностями разговаривал из ней. Но симпатия заметила какую-то перемену закачаешься мне. В ее глазах появился испуг. Между нами ни в жизнь невыгодный было сильнее того, зачем приносил случай. Но, может быть, как бы разок сие да привязывает равно обязывает людей сильней, нежели многое другое. Я встал.

– Ты уходишь? – спросила она, по образу мнимый еще издавна опасалась этого.

– У меня уже одна встреча…

Она удивленно посмотрела держи меня:

– Так поздно?

– Важное дело, Лиза. Надо рыпнуться доискаться одного человека. В сие эпоха возлюбленный обыкновенно сидит на «Астории». Нет женщин, которые понимают сии принадлежности где-то хорошо, вроде девушки может статься Лизы. И обмануть их труднее, нежели любую женщину. Ее рыло стало быть каким-то пустым.

– У тебя другая…

– Видишь, Лиза… пишущий сии строки от тобой приблизительно бедно виделись… проворно поуже год… твоя милость хозяйка понимаешь, что…

– Нет, нет, аз многогрешный отнюдь не об этом. У тебя женщина, которую твоя милость любишь! Ты изменился. Я сие чувствую.

– Ах, Лиза…

– Нет, нет. Скажи!

– Сам никак не знаю. Может быть…

Она постояла вместе с минуту. Потом кивнула головой.

– Да… да, конечно… Я глупа… однако среди нами ни ложки да нет… – Она провела рукой сообразно лбу. – Не знаю даже, от который стати я…

Я смотрел получи и распишись ее худенькую надломленную фигурку. Парчовые туфельки… кимоно… долгие пустые вечера, воспоминания…

– До свидания, Лиза…

– Ты идешь… Не посидишь вновь немного? Ты идешь… уже?

Я понимал, в отношении нежели возлюбленная говорит. Но сего моя персона отнюдь не мог. Было странно, так автор никак не мог, ни за что-нибудь на свете далеко не мог. Я чувствовал сие по всем статьям своим существом. Раньше такого со мной никак не бывало. У меня неграмотный было преувеличенных представлений в рассуждении верности. Но нынче сие было нетрудно невозможно. Я снег возьми голову почувствовал, в качестве кого далек с лишь этого.

Она стояла во дверях.

– Ты идешь… – сказала возлюбленная да после этого а подбежала ко комоду. – Возьми, автор этих строк знаю, что-то твоя милость положил ми гроши около газету… мы их отнюдь не хочу… гляди они… вот… марш себе…

– Я должен, Лиза.

– Ты хлеще безграмотный придешь…

– Приду, Лиза….

– Нет, нет, твоя милость лишше малограмотный придешь, пишущий эти строки знаю! И невыгодный приходи больше! Иди, ступай но наконец… – Она плакала. Я спустился сообразно лестнице, безграмотный оглянувшись.


* * *

Я снова целый век бродил объединение улицам. Это была странная ночь.

Я переутомился да знал, что-нибудь отнюдь не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая об Лизе, б прошедших годах, что касается многом другом, давнёхонько уж позабытом. Все отошло во далекое вчера да равно как примерно значительнее неграмотный касалось меня. Потом моя особа прошел по части улице, получи которой скопидом Пат. Ветер усилился, совершенно окна во ее доме были темны, утро кралось получай серых лапах по-под дверей. Наконец автор этих строк пришел домой. «Боже мой, – подумал я, – кажется, автор счастлив».

XIII

– Даму, которую ваша милость завсегда прячете ото нас, – сказала обращение Залевски, – можете невыгодный прятать. Пусть приходит для нам всецело открыто. Она ми нравится.

– Но ваша сестра опять-таки ее невыгодный видели, – возразил я.

– Не беспокойтесь, ваш покорный слуга ее видела, – красноречиво заявила жена Залевски. – Я видела ее, равным образом симпатия ми нравится. Даже очень. Но буква дамочка безвыгодный ради вас!

– Вот как?

– Нет. Я сделано удивлялась, равно как сие ваш брат откопали ее во своих кабаках. Хотя, конечно, такие гуляки, на правах вы…

– Мы уклоняемся с темы, – прервал автор ее.

Она подбоченилась да сказала:

– Это юница к человека со хорошим, прочным положением. Одним словом, про богатого человека!

«Так, – подумал я, – вона равно получил! Этого вновь лишь только безвыгодный хватало».

– Вы можете сие сообщить что касается первый встречный женщине, – заметил моя особа раздраженно.

Она тряхнула седыми кудряшками:

– Дайте срок! Будущее покажет, зачем автор этих строк права.

– Ах, будущее! – С досадой ваш покорнейший слуга швырнул получи и распишись плита запонки. – Кто ныне говорит касательно будущем! Зачем разламывать себя голову надо этим!

Фрау Залевски озабоченно покачала своей величественной головой:

– До что-что но теперешние подрастающее поколение человечество безвыездно странные. Прошлое вас ненавидите, сегодняшнее презираете, а будущность вас безразлично. Вряд ли сие приведет ко хорошему концу.

– А что такое? вы, собственно, называете хорошим концом? – спросил я. – Хороший прекращение случается лишь тогда, когда-никогда впредь до него совершенно было плохо. Уж пупок развяжется паче безлошадный конец. – Все сие еврейские штучки, – возразила хозяйка Залевски из достоинством равно энергично направилась для двери. Но, ранее взявшись вслед за ручку, возлюбленная замерла что вкопанная. – Смокинг? – прошептала возлюбленная изумленно. – У вас?

Она вытаращила иллюминаторы возьми скафандр Отто Кестера, висевший получи и распишись дверке шкафа. Я одолжил его, ради вечерком направиться вместе с Пат во театр.

– Да, у меня! – желчно сказал я. – Ваше искусность уделывать правильные выводы за исключением всякого сравнения, сударыня!

Она посмотрела сверху меня. Буря мыслей, отразившаяся сверху ее толстом лице, разрядилась широкой всепонимающей усмешкой.

– Ага! – сказала она. И после до этих пор раз: – Ага! – И уж изо коридора, совсем преображенная праздник вечной радостью, которую испытывает подросток возле подобных открытиях, вместе с каким-то вызывающим наслаждением симпатия бросила ми посредством плечо: – Значит, приближенно обстоят дела!

– Да, эдак обстоят дела, чертова сплетница! – злобно пробормотал мы ей вслед, зная, который возлюбленная меня поуже никак не слышит. В бешенстве аз многогрешный швырнул коробку не без; новыми лакированными туфлями сверху пол. Богатый персона ей нужен! Как мнимый моя персона сам по себе сего отнюдь не знал!


* * *

Я зашел следовать Пат. Она стояла во своей комнате, еще одетая про выхода, да ожидала меня. У меня насилу-насилу малограмотный перехватило дыхание, когда-когда автор увидел ее. Впервые со времени нашего своя рука держи ней был парадный туалет.

Платье изо серебряной парчи приветно равным образом эстетично ниспадало из прямых плеч. Оно казалось узким да весь а неграмотный стесняло ее свободомыслящий беспредельный шаг. Спереди оно было закрыто, позади имело сложный трилинейный вырез. В матовом синеватом свете сумерек Пат казалась ми серебряным факелом, как белые мухи на голову равным образом до крайности изменившейся, праздничной равным образом адски далекой. Призрак хозяйка Залевски вместе с предостерегающе поднятым пальцем вырос после ее спиной, в духе тень.

– Хорошо, зачем твоя милость безграмотный была на этом платье, если ваш покорный слуга встретил тебя впервые, – сказал я. – Ни после что такое? безвыгодный подступился бы для тебе.

– Так ваш покорный слуга тебе да поверила, Робби. – Она улыбнулась. – Оно тебе нравится? – Мне нетрудно страшно! В нем твоя милость вполне новая женщина.

– Разве сие страшно? На ведь равным образом существуют платья.

– Может быть. Меня оно сколько-нибудь пришибло. К такому платью тебе нужен другой породы мужчина. Мужчина не без; большими деньгами.

Она рассмеялась:

– Мужчины вместе с большими деньгами во большинстве случаев отвратительны, Робби.

– Но монета тем невыгодный менее малограмотный отвратительны?

– Нет. Деньги нет.

– Так пишущий эти строки равно думал.

– А неужели твоя милость сего далеко не находишь?

– Нет, с чего же? Деньги, правда, безграмотный приносят счастья, только действуют слишком успокаивающе.

– Они дают независимость, мои милый, а сие покамест больше. Но, ежели хочешь, моя персона могу прикрыть лысинку другое платье.

– Ни из-за что. Оно роскошно. С сегодняшнего дня моя особа ставлю портных раньше философов! Портные вносят на живот красоту. Это вот сто крат ценнее всех мыслей, пусть даже разве они глубоки, равно как пропасти! Берегись, по образу бы мы на тебя невыгодный влюбился!

Пат рассмеялась. Я неощутительно оглядел себя. Кестер был с грехом пополам больше меня, пришлось забронировать шкаренки английскими булавками, воеже они уж на что плохо сидели сверху мне. К счастью, сие удалось.


* * *

Мы взяли зеленый огонек равным образом поехали во театр. По дороге моя особа был молчалив, самоуправно далеко не понимая почему. Расплачиваясь вместе с шофером, ваш покорнейший слуга отзывчиво посмотрел получай него. Он был небрит равным образом выглядел куда утомленным. Красноватые общество окаймляли глаза. Он бесчувственно взял деньги.

– Хорошая приход сегодня? – тихонько спросил я. Он взглянул бери меня. Решив, в чем дело? предварительно ним вакантный да достопримечательный пассажир, возлюбленный буркнул:

– Ничего…

Видно было, почто некто отнюдь не желает входить во разговор. На миг мы почувствовал, зачем обязан садиться возмещение него ради рулевое колесо равным образом поехать. Потом обернулся равным образом увидел Пат, стройную равно гибкую. Поверх серебряного платья возлюбленная надела непродолжительный вуалево-серебристый пиджак от широкими рукавами. Она была прекрасна равно полна нетерпения.

– Скорее, Робби, без дальних разговоров начнется!

У входа толпилась публика. Была большая премьера. Прожектора освещали фикция театра, одна после остальной подкатывали для подъезду машины; с них выходили женская баба человечества во вечерних платьях, украшенные сверкающими драгоценностями, мужской элемент вот фраках, от упитанными розовыми лицами, смеющиеся, радостные, самоуверенные, беззаботные; со стоном равно скрипом отъехало прошлое зеленый огонек со усталым шофером через сего праздничного столпотворения.

– Пойдем же, Робби! – крикнула Пат, глядючи возьми меня сияющим равно возбужденным взглядом. – Ты что-нибудь забыл?

Я как ильич нате буржуазию посмотрел нате людей кругом себя.

– Нет, – сказал я, – ваш покорнейший слуга нисколько отнюдь не забыл.

Затем аз многогрешный подошел для кассе равно обменял билеты. Я взял неудовлетворительно кресла на ложу, ежели и они стоили все состояние. Я безграмотный хотел, с тем Пат сидела промежду сих благополучных людей, интересах которых постоянно жребий брошен равно понятно. Я безграмотный хотел, чтоб симпатия принадлежала для их кругу. Я хотел, с целью возлюбленная была всего только со мной.


* * *

Давно поуже аз многогрешный отнюдь не был во театре. Я бы равным образом далеко не сделай так туда, если бы бы неграмотный Пат. Театры, концерты, книги, – моя персона почитай утратил тяга ко по всем статьям сим буржуазным привычкам. Они далеко не были на духе времени. Политика была самоё сообразно себя на достаточной мере театром, ежевечерняя перестрелка заменяла концерты, а огромная учебник человечий нужды убеждала хлеще аж библиотек.

Партер равным образом ярусы были полны. Свет погас, по образу всего автор сели получи и распишись близкие места. Огни рампы отдаленно освещали зал. Зазвучала широкая кантилена оркестра, равно по сию пору точно бы тронулось вместе с места да понеслось.

Я отодвинул свое креслице на пристанище ложи. В этом положении автор безграмотный видел ни сцены, ни бледных лиц зрителей. Я лишь слушал музыку равно смотрел получи и распишись Пат.

Музыка для «Сказкам Гофмана» околдовала зал. Она была в духе полудённый ветер, во вкусе теплая ночь, в качестве кого вздувшийся балун перед звездами, положительно отнюдь не похожая получай жизнь. Открывались широкие яркие дали. Казалось, что такое? шумит тупой река нездешней жизни; исчезала тяжесть, терялись границы, были исключительно блеск, равно мелодия, равным образом любовь; равно несложно воспрещено было понять, ась? черт-те где лакомиться нужда, равно страдание, равным образом отчаянье, разве престижно такая музыка.

Свет сцены загадочно озарял лик Пат. Она совсем отдалась звукам, да моя персона любил ее, благодаря тому что почто возлюбленная малограмотный прислонилась ко ми равно безвыгодный взяла мою руку, возлюбленная малограмотный всего лишь безвыгодный смотрела нате меня, но, казалось, пусть даже равным образом безграмотный думала об мне, не мудрствуя лукаво забыла. Мне денно и нощно было противно, при случае смешивали отличаются как небо и земля вещи, аз многогрешный ненавидел сие телячье стремление наперсник ко другу, рано или поздно около не допускающим возражений утверждалась краса да мощь великого произведения искусства, автор этих строк ненавидел маслянистые расплывчатые позиция влюбленных, сии туповато-блаженные прижимания, сие непристойное баранье счастье, которое сроду никак не может истощиться вслед собственные пределы, аз многогрешный ненавидел эту болтовню касательно слиянии в одно целое влюбленных душ, бо считал, что такое? на любви запрещено поперед конца соединиться союзник от другом равно надлежит как будто чаще разлучаться, в надежде определять ценность новые встречи. Только тот, кто такой малограмотный единожды оставался один, знает благодать встреч вместе с любимой. Все остальное всего-навсего ослабляет напряжённость равным образом тайну любви. Что может решительней прекратить магическую сферу одиночества, кабы безвыгодный волна чувств, их сокрушительная сила, буде невыгодный стихия, буря, ночь, музыка?.. И любовь…


* * *

Зажегся свет. Я закрыл держи секунда глаза. О нежели сие ваш покорный слуга думал только лишь что? Пат обернулась. Я видел, во вкусе посетители устремились ко дверям. Был большенный антракт.

– Ты никак не хочешь выйти? – спросил я. Пат покачала головой.

– Слава богу! Ненавижу, при случае ходят до прогулочный зал равно глазеют кореш получи друга.

Я вышел, чтоб представить ей апельсинный сок. Публика осаждала буфет. Музыка удивительным образом пробуждает у многих аппетит. Горячие пальцы расхватывались так, что вспыхнула повальная болезнь голодного тифа.

Когда автор пришел со стаканом на ложу, какой-то отрок стоял следовать креслом Пат. Повернув голову, симпатия бойко разговаривала не без; ним.

– Роберт, сие глава Бройер, – сказала она.

«Господин осел», – подумал ваш покорнейший слуга да от досадой посмотрел держи него. Она сказала Роберт, а далеко не Робби. Я поставил лампадочка получи и распишись барьерчик ложи да стал прожидать ухода ее собеседника. На нем был пышно соединенный смокинг. Он болтал что касается режиссуре равно исполнителях равно никак не уходил. Пат обратилась ко мне:

– Господин Брейер спрашивает, неграмотный податься ли нам по прошествии спектакля во «Каскад», тама не грех достаточно потанцевать.

– Если тебе хочется… – ответил я.

Он вел себя архи пристойно равно на общем нравился мне. Но во нем были неприятное красота да легкость, которыми ваш покорнейший слуга неграмотный обладал, равно ми казалось, что такое? сие необходимо судить ощущение для Пат. Вдруг аз многогрешный услышал, что такое? симпатия обращается для Пат сверху «ты». Я отнюдь не поверил своим ушам. Охотнее сумме ваш покорнейший слуга шелковица но сбросил бы его во оркестр, – тем никак не менее чтобы сего было сделано невыгодный больше сотни других причин.

Раздался звонок. Оркестранты настраивали инструменты. Скрипки наигрывали быстрые пассажи флажолет.

– Значит, договорились? Встретимся у входа, – сказал Бройер равным образом в конечном счете ушел.

– Что сие после бродяга? – спросил я.

– Это отнюдь не бродяга, а желанный человек. Старый знакомый.

– У меня зубчик для твоих старых знакомых, – сказал я.

– Дорогой мой, твоя милость бы кризис миновал слушал музыку, – ответила Пат.

«„Каскад“, – подумал автор да в душе подсчитал, в какой мере у меня денег. – Гнусная обираловка!»

Движимый мрачным любопытством, аз многогрешный решил направляться туда. После карканья жена Залевски только лишь сего Бройера ми равно недоставало. Он ждал нас внизу, у входа.

Я позвал такси.

– Не надо, – сказал Бройер, – на моей машине порядочно места.

– Хорошо, – сказал я. Было бы, конечно, по-идиотски отнекиваться ото его предложения, да мы все ж таки злился.

Пат узнала машину Бройера. Это был великоватый паккард. Он стоял напротив, промеж других машин. Пат пошла лично для нему.

– Ты его, оказывается, перекрасил, – сказала симпатия равно остановилась под лимузином.

– Да, во пепельный цвет, – ответил Бройер. – Так тебе в большинстве случаев нравится?

– Гораздо больше. – А вам? Нравится вас сей цвет? – спросил меня Бройер.

– Не знаю, какой-никакой был раньше.

– Черный.

– Черная автомобиль выглядит беда красиво.

– Конечно. Но однако время с времени чешется перемен! Ничего, для осени полноте новая машина.

Мы поехали на «Каскад». Это был сильно стройный дансинг от отличным оркестром.

– Кажется, постоянно занято, – весело сказал я, эпизодически наш брат подошли ко входу.

– Жаль, – сказала Пат.

– Сейчас всё-таки устроим, – заявил Бройер да езжай перемолвить со директором. Судя соответственно всему, его после этого неплохо знали. Для нас внесли столик, стулья, равным образом от порядком минут автор сидели у барьера в отличном месте, каким ветром занесло была видна все танцевальная площадка. Оркестр играл танго. Пат склонилась по-над барьером:

– Я эдак давненько отнюдь не танцевала.

Бройер встал:

– Потанцуем?

Пат посмотрела бери меня сияющим взглядом.

– Я закажу в эту пору что-нибудь, – сказал я.

– Хорошо.

Танго длилось долго. Танцуя, Пат часом поглядывала бери меня да улыбалась. Я кивал ей во ответ, только чувствовал себя неважно. Она обольстительно выглядела да волшебно танцевала. К сожалению, Бройер равным образом танцевал хорошо, да что другой обалденно подходили наперсник ко другу, равно казалось, ась? они уж никак не присест танцевали вдвоем. Я заказал большую рюмку рома. Они вернулись ко столику. Бройер уходи почеломкаться из какими-то знакомыми, равным образом бери минутку автор этих строк остался вместе с Пат вдвоем.

– Давно твоя милость знаешь сего мальчика? – спросил я.

– Давно. А благодаря этому твоя милость спрашиваешь?

– Просто так. Ты от ним зачастую тогда бывала?

Она посмотрела сверху меня:

– Я сделано отнюдь не помню, Робби.

– Такие шмотки помнят, – сказал аз многогрешный упрямо, даже если понимал, аюшки? возлюбленная хотела сказать.

Она покачала головой да улыбнулась. Я аспидски любил ее на эту минуту. Ей желательно явить мне, который быль забыто. Но вещь мучило меня. Я непосредственно находил сие чувствование смешным, так далеко не был в состоянии стряхнуть с него. Я поставил рюмку для стол:

– Можешь ми целое сказать. Ничего после этого такого нет.

Она паки посмотрела получи и распишись меня.

– Неужели твоя милость думаешь, который ты да я поехали бы однако сюда, разве бы кое-что было? – спросила она.

– Нет, – сказал ваш покорный слуга пристыженно.

Опять заиграл оркестр. Подошел Бройер.

– Блюз, – сказал некто мне. – Чудесно. Хотите потанцевать?

– Нет! – ответил я.

– Жаль.

– А твоя милость попробуй, Робби, – сказала Пат.

– Лучше невыгодный надо.

– Но с чего а нет? – спросил Бройер.

– Мне сие отнюдь не доставляет удовольствия, – ответил ваш покорнейший слуга неприветливо, – истинно равно безвыгодный учился никогда. Времени малограмотный было. Но вы, пожалуйста, танцуйте, аз многогрешный никак не буду скучать.

Пат колебалась.

– Послушай, Пат… – сказал я. – Ведь чтобы тебя сие такое удовольствие.

– Правда… да тебе никак не короче скучно?

– Ни капельки! – Я показал получай свою рюмку. – Это также своего рода танец.

Они ушли. Я подозвал кельнера да допил рюмку. Потом пишущий эти строки неизвестно зачем сидел вслед за столиком равным образом пересчитывал смачный миндаль. Рядом витала малость мадам Залевски.

Бройер привел нескольких знакомых ко нашему столику: двух хорошеньких женщин равным образом моложавого мужчину не без; окончательно лысой маленькой головой. Потом ко нам подсел единаче единовластно мужчина. Все они были легки, наравне пробки, изящны равно самоуверенны. Пат знала всех четверых.

Я чувствовал себя неуклюжим, как бы чурбан. До этих пор ваш покорный слуга спокон века был вместе с Пат токмо вдвоем. Теперь ваш покорный слуга в коренной раз увидел людей, сызвеку знакомых ей. Я никак не знал, по образу себя держать. Они а двигались усилий да непринужденно, они пришли изо другой породы жизни, идеже целое было гладко, идеже дозволяется было неграмотный понимать того, аюшки? никак не желательно видеть, они пришли с другого мира. Будь автор этих строк на этом месте один, другими словами вместе с Ленцем, либо от Кестером, пишущий эти строки малограмотный обратил бы получи них внимания равно всё-таки сие было бы ми безразлично. Но на этом месте была Пат, возлюбленная знала их, равно однако разом осложнялось, парализовало меня, заставляло сравнивать. Бройер предложил полить ручьем во иной ресторан.

– Робби, – сказала Пат у выхода, – отнюдь не пожениться ли нам домой?

– Нет, – сказал я, – зачем?

– Ведь тебе скучно.

– Ничуть. Почему ми надлежит бытийствовать скучно? Напротив! А про тебя сие удовольствие.

Она посмотрела получи меня, да ничто никак не сказала. Я принялся пить. Не так, во вкусе раньше, а по-настоящему. Мужчина со лысым черепом обратил получи и распишись сие внимание. Он спросил меня, почто моя особа пью.

– Ром, – сказал я.

– Грог? – спросил он.

– Нет, ром, – сказал я.

Он пригубил пунш равно поперхнулся.

– Черт возьми, – сказал он, – для этому следует привыкнуть.

Обе женская благоверный человечества в свою очередь заинтересовались мной. Пат равно Бройер танцевали. Пат почасту поглядывала в меня. Я вяще безвыгодный смотрел во ее сторону. Я знал, почто сие нехорошо, хотя околесица далеко не был в состоянии от на вывеску поделать, – кое-что приступ в меня. Еще меня злило, что такое? весь смотрят, равно как моя особа пью. Я безвыгодный хотел внушать почтение им своим уменьем пить, будто только бахвальский гимназист. Я встал равно подошел для стойке. Пат казалась ми абсолютно чужой. Пускай убирается для чертям со своими друзьями! Она принадлежит для их кругу. Нет, симпатия отнюдь не принадлежит для нему. И все-таки!

Лысоголовый увязался вслед мной. Мы выпили из барменом соответственно рюмке водки. Бармены во всякое время знают, во вкусе утешить. Во всех странах из ними позволено поясняться минуя слов. И текущий официант был хорош. Но лысоголовый безвыгодный умел пить. Ему желательно излить душу. Некая Фифи владела его сердцем. Вскоре он, однако, исчерпал эту тему равно сказал мне, зачем Бройер еще бездна полет неравнодушен во Пат.

– Вот как! – заметил я.

Он захихикал. Предложив ему сайдкар «Прэри ойстер», пишущий эти строки заставил его замолчать. Но его трепотня запомнились. Я злился, почто влип на эту историю. Злился, почто возлюбленная задевает меня. И пока что моя персона злился оттого, сколько неграмотный могу тукнуть кулаком по части столу; нет слов ми закипала какая-то тюрьма стремление для разрушению. Но симпатия никак не была обращена сравнительно из чем других, пишущий эти строки был недоволен собой.

Лысоголовый залепетал как бы ничуть бессвязное да исчез. Вдруг пишущий эти строки ощутил прикасание упругой тити для моему плечу. Это была одна изо женщин, которых привел Бройер. Она уселась вблизи со мной. Взгляд раскосых серо-зеленых око неспешно скользил по мнению мне. После такого взгляда бредить уже, собственно, нечего, – желательно действовать.

– Замечательно обладать способностью где-то пить, – сказала возлюбленная маленько погодя.

Я молчал. Она протянула руку ко моему бокалу. Сухая равно жилистая лапа со поблескивающими украшениями напоминала ящерицу. Она двигалась беда медленно, кажется ползла. Я понимал, на нежели дело. «С тобой моя особа справлюсь быстро, – подумал я. – Ты недооцениваешь меня, благодаря этому что-то видишь, вроде моя особа злюсь. Но твоя милость ошибаешься. С женщинами пишущий эти строки справляюсь, а видишь не без; любовью – неграмотный могу. Безнадежность – смотри который нагоняет в меня тоску».

Женщина заговорила. У нее был надломленный, равно как бы стеклянный, голос. Я заметил, сколько Пат смотрит на нашу сторону. Мне сие было безразлично, да ми была безразлична равным образом женщина, сидевшая рядом. Я словно бы провалился на глубокий Колодец. Это невыгодный имело никакого связи для Бройеру равным образом ко во всем сим людям, отнюдь не имело связи пусть даже ко Пат. То была мрачная энигма жизни, которая будит на нас желания, так неграмотный может их удовлетворить. Любовь зарождается на человеке, так в жизнь не невыгодный кончается на нем. И ажно разве убирать все: равно человек, да любовь, равно счастье, равно жизнь, – в таком случае в соответствии с какому-то страшному закону сего век мало, равным образом нежели большим по сию пору сие кажется, тем дешевле оно получи и распишись самом деле. Я тихонько глядел сверху Пат. Она шла на своем серебряном платье, юная да красивая, пламенная, равно как самоё жизнь, моя персона любил ее, да в отдельных случаях автор говорил ей: «Приди», симпатия приходила, ничто малограмотный разделяло нас, наш брат могли бытовать в такой мере близки союзник другу, наравне сие не вдаваясь в подробности может посредь людьми, – равно купно вместе с тем порой по сию пору загадочно затенялось равным образом становилось мучительным, моя персона никак не был в состоянии выдергать ее изо круга вещей, с круга бытия, кто был выше нас да в недрах нас равным образом навязывал нам приманка законы, свое перспирация равным образом свою бренность, недостоверный глянец настоящего, непрерывно проваливающегося на небытие, зыбкую иллюзию чувства… Обладание само соответственно себя ранее утрата. Никогда ничто не велено удержать, никогда! Никогда не позволяется открыть лязгающую чреда времени, отроду боязнь малограмотный превращалось на покой, поиски – во тишину, ввек малограмотный прекращалось падение. Я никак не был способным отъединить ее инда через случайных вещей, через того, что-нибудь было накануне нашего знакомства, с тысячи мыслей, воспоминаний, с всего, зачем формировало ее накануне мой появления, да хоть через сих людей…

Рядом со мной сидела дамочка со надломленным голосом равно в некоторой степени говорила. Ей нужен был компаньон держи одну ночь, какой-то кусочек заморский жизни. Это подстегнуло бы ее, помогло бы забыться, захлестнуло память тяжко ясную правду насчёт том, в чем дело? сроду ничто малограмотный остается, ни «я», ни «ты», равным образом олигодон слабее просто-напросто «мы». Не искала ли возлюбленная во сущности того же, сколько равно я? Спутника, с тем позабыть одиночество жизни, товарища, так чтобы где-то осилить тупость бытия?

– Пойдемте для столу, – сказал я. – То, что-нибудь ваша сестра хотите… да то, что такое? хочу я… безнадежно.

Она взглянула нате меня да вдруг, запрокинув голову, расхохоталась.


* * *

Мы были уже на нескольких ресторанах. Бройер был возбужден, говорлив равно пленение надежд. Пат притихла. Она ни по части нежели малограмотный спрашивала меня, отнюдь не делала ми упреков, невыгодный пыталась ни ложки выяснять, возлюбленная без затей присутствовала. Иногда симпатия танцевала, равным образом тем временем казалось, сколько возлюбленная скользит насквозь поток марионеток равно карикатурных фигур, что тихий, красивый, видный кораблик; кое-когда возлюбленная ми улыбалась.

В сонливом чаду ночных заведений стены да лица делались серо-желтыми, как объединение ним прошлась грязная ладонь. Казалось, что-то маком доносится из-под стеклянного катафалка. Лысоголовый пил кофе. Женщина со руками, похожими сверху ящериц, спокойно смотрела на одну точку. Бройер купил розы у какой-то измученной через усталости цветочницы равно отдал их Пат равно две другим женщинам. В полураскрытых бутонах искрились маленькие, прозрачные лекарство воды.

– Пойдем потанцуем, – сказала ми Пат.

– Нет, – сказал я, думая что касается руках, которые пока прикасались ко ней, – нет.

– Я чувствовал себя глупым равно жалким.

– И как ни говорите автор сих строк потанцуем, – сказала она, равно шары ее потемнели. – Нет, – ответил я, – нет, Пат.

Наконец пишущий сии строки вышли.

– Я отвезу вам домой, – сказал ми Бройер.

– Хорошо.

В машине был плед, которым некто укрыл колени Пат. Вдруг симпатия показалась ми ахти бледной равно усталой. Женщина, сидевшая со мной следовать стойкой, подле прощании сунула ми записку. Я есть вид, который неграмотный заметил этого, да сел на машину. По дороге ваш покорный слуга смотрел во окно. Пат сидела на углу равно неграмотный шевелилась. Я невыгодный слышал даже если ее дыхания. Бройер подъехал спервоначала ко ней. Он знал ее адрес. Она вышла. Бройер поцеловал ей руку.

– Спокойной ночи, – сказал аз многогрешный равным образом малограмотный посмотрел получи и распишись нее.

– Где ми вы высадить? – спросил меня Бройер.

– На следующем углу, – сказал я.

– Я вместе с удовольствием отвезу вы домой, – ответил возлюбленный малость в пожарном порядке равно чересчур вежливо.

Он безвыгодный хотел, так чтобы моя особа вернулся ко ней. Я подумал, никак не одарить ли ему соответственно морде. Но некто был ми совсем безразличен.

– Ладно, о ту пору подвезите меня для бару «Фредди», – сказал я.

– А вы впустят тама на такое через некоторое время время? – спросил он.

– Очень мило, сколько сие вы эдак тревожит, – сказал я, – хотя будьте уверены, меня вновь впустят гораздо угодно.

Сказав это, моя персона пожалел его. На протяжении общем вечера он, видимо, казался себя неотразимым да лихим кутилой. Не следовало разваливать эту иллюзию.

Я простился не без; ним приветливее, нежели из Пат.


* * *

В баре было сызнова изрядно людно. Ленц равно Фердинанд Грау играли на покер от владельцем конфекционного магазина Больвисом равным образом сызнова из какими-то партнерами.

– Присаживайся, – сказал Готтфрид, – ныне покерная погода.

– Нет, – ответил я.

– Посмотри-ка, – сказал спирт равно показал возьми целую кучу денег. – Без шулерства. Масть так тому и быть сама.

– Ладно, – сказал я, – дай попробую.

Я объявил игру близ двух королях равным образом взял фошка валета. – Вот сие да! – сказал я. – Видно, нынче равно во самом деле шулерская погода.

– Такая мокропогодица случается всегда, – заметил Фердинанд равно дал ми сигарету.

Я никак не думал, аюшки? задержусь здесь. Но нынче почувствовал почву около ногами. Хоть ми было воочью никак не до себе, так после этого было мое вчера пристанище.

– Дай-ка ми полбутылки рому! – крикнул автор этих строк Фреду.

– Смешай его вместе с портвейном, – сказал Ленд.

– Нет, – возразил я. – Нет у меня времени для того экспериментов. Хочу напиться.

– Тогда закажи сладкие ликеры. Поссорился?

– Глупости!

– Не ври, детка. Не морочь голову своему старому папе Ленцу, каковой чувствует себя на сердечных тайниках во вкусе дома. Скажи «да» да напивайся.

– С женщиной не мочь ссориться. В худшем случае дозволено рвать и метать получи нее.

– Слишком тонкие нюансы на три часа ночи. Я, в обществе прочим, ссорился от каждой. Когда пропал ссор, знать целое резво кончится.

– Ладно, – сказал я. – Кто сдает?

– Ты, – сказал Фердиианд Грау. – По-моему, у тебя сделка скорбь, Робби. Не поддавайся ничему. Жизнь пестра, а несовершенна. Между прочим, твоя милость на зависть блефуешь во игре, вопреки получай всю свою мировую скорбь. Два короля – сие ранее наглость.

– Я раз как-то играл партию, если сравнительно не без; чем двух королей сюяли семь тысяч франков, – сказал Фред по вине стойки.

– Швейцарских тож французских? – спросил Ленц.

– Швейцарских.

– Твое счастье, – заметил Готтфрид. – При французских франках твоя милость отнюдь не имел бы власть кончить игру.

Мы играли сызнова час. Я выиграл конец много. Больвис непрерывно проигрывал. Я пил, только у меня всего лишь разболелась голова. Опьянение безграмотный приходило. Чувства обострились. В желудке бушевал пожар.

– Так, а сейчас довольно, поешь чего-нибудь, – сказал Ленц. – Фред, дай ему сандвич да серия сардин. Спрячь приманка деньги, Робби.

– Давай до этих пор по мнению одной.

– Ладно. По последней. Пьем двойную? – Двойную! – подхватили остальные.

Я будет без толку прикупил для трефовой десятке равным образом королю три карты: валета, даму равно туза. С ними моя особа выиграл у Больвиса, имевшего нате руках четверик восьмерки да взвинтившего ставку поперед самых звезд. Чертыхаясь, некто выплатил ми кучу денег.

– Видишь? – сказал Ленц. – Вот сие картежная погода!

Мы пересели для стойке. Больвис спросил в рассуждении «Карле». Он далеко не был способным забыть, в чем дело? Кестер обставил для гонках его спортивную машину. Он безвыездно единаче хотел сметь из прилавка «Карла».

– Спроси Отто, – сказал Ленц. – Но ми кажется, что такое? симпатия охотнее продаст правую руку.

– Не выдумывай, – сказал Больвис.

– Этого тебе далеко не понять, бизнесменский дитя двадцатого века, – заявил Ленц.

Фердиианд Грау рассмеялся. Фред тоже. Потом хохотали все. Если неграмотный гоготать по-над двадцатым веком, ведь полагается застрелиться. Но растянуто ухмыляться по-над ним нельзя. Скорее взвоешь с горя.

– Готтфрид, твоя милость танцуешь? – спросил я.

– Конечно. Ведь автор этих строк был во времена оны учителем танцев. Разве твоя милость забыл?

– Забыл… пусть себя на здоровье забывает, – сказал Фердинанд Грау. – Забвение – во причина вечвой молодости. Мы стареем всего лишь за памяти. Мы очень чуточку забываем.

– Нет, – сказал Ленц. – Мы забываем во всякое время исключительно нехорошее.

– Ты можешь посоветовать меня этому? – спросил я.

– Чему – танцам? В безраздельно вечер, детка. И во этом до сей времени твое горе?

– Нет у меня никакого горя, – сказал я. – Голова болит.

– Это страдание нашего века, Робби, – сказал Фердинанд. – Лучше лишь было бы уродиться минуя головы.

Я зашел единаче во кафе-бар «Интернациональ». Алоис сейчас собирался понижать шторы.

– Есть затем кто-нибудь? – спросил я.

– Роза.

– Пойдем выпьем покамест согласно одной.

– Договорились.

Заля сидела у стойки равным образом вязала маленькие шерстяные носочки ради своей девочки. Она показала ми журналишко вместе с образцами равно сообщила, сколько поуже закончила вязку кофточки.

– Как теперь дела? – спросил я.

– Плохи. Ни у кого несть денег.

– Одолжить тебе немного? Вот – выиграл на покер.

– Шальные денежки приносят счастье, – сказала Роза, плюнула получи кредитки равным образом сунула их на карман.

Алоис принес три рюмки, а потом, при случае пришла Фрицпи, до этих пор одну.

– Шабаш, – сказал возлюбленный затем. – Устал по смерти.

Он выключил свет. Мы вышли. Розка простилась от нами у дверей. Фрицпи взяла Алоиса почти руку. Свежая равным образом легкая, возлюбленная пошла поблизости со ним. У Алоиса было плоскостопие, равным образом некто шаркал ногами объединение асфальту. Я остановился да посмотрел им вслед. Я увидел, наравне Фрицци склонилась для неопрятному, прихрамывающему кельнеру равным образом поцеловала его. Он наплевательски отстранил ее. И неожиданно – малограмотный знаю, отколе сие взялось, – от случая к случаю моя особа повернулся да посмотрел нате длинную пустую улицу равным образом под своей смоковницей со темными окнами, получай заливное пастьба небо, мной овладела такая безумная кондратий согласно Пат, почто автор не без; трудом устоял нате ногах, предлогом один человек осыпал меня ударами. Я ни аза более невыгодный понимал – ни себя, ни свое поведение, ни круглый настоящий вечер, – ничего.

Я прислонился ко стене равным образом уставился глазами на мостовую. Я малограмотный понимал, для чего аз многогрешный нашел целое это, запутался на чем-то, ась? разрывало меня держи части, делало меня неразумным равным образом несправедливым, швыряло с стороны на сторону равно разбивало начистую все, сколько автор этих строк из таким трудом привел на порядок. Я стоял у стены, чувствовал себя порядком растерянно равным образом никак не знал, зачем делать. Домой неграмотный желательно – затем ми было бы решительно плохо. Наконец мы вспомнил, что-то у Альфонса снова открыто. Я направился для нему. Там ваш покорнейший слуга думал остаться предварительно утра.

Когда ваш покорный слуга вошел, Альфонс никак не сказал ничего. Он мимоходом взглянул в меня равно продолжал дешифрировать газету. Я присел для стопику равным образом погрузился во полудрему. В дансинг значительнее пустынно отнюдь не было. Я думал по части Пат. Все времена всего касательно Пат. Я думал в рассуждении своем поведении, припоминал подробности. Все оборачивалось напересечку меня. Я был не обессудь кайфовый всем. Просто сошел со ума. Я дубово глядел получай столик. В висках стучала кровь. Меня охватила полная растерянность… Я чувствовал водобоязнь равным образом неистовство в сравнении вместе с чем себя самого. Я, мы единственный разбил все. Вдруг раздался бряцание стекла. Я из всей силы ударил по части рюмке равно разбил ее.

– Тоже развлечение, – сказал Альфонс равным образом встал. Он извлек обломок изо моей руки.

– Прости меня, – сказал я. – Я никак не соображал, зачем делаю.

Он принес вату да пластырь.

– Пойди выспись, – сказал он. – Так полегче будет.

– Ладно, – ответил я. – Уже прошло. Просто был истерика бешенства.

– Бешенство потребно отчислять весельем, а безвыгодный злобой, – заявил Альфонс.

– Верно, – сказал я, – однако сие следует уметь.

– Вопрос тренировки. Вы постоянно хотите стенку башкой прошибить. Но ничего, из годами сие проходит.

Он завел граммофон равным образом поставил «Мизерере» с «Трубадура». Наступило утро.


* * *

Я езжай домой. Перед уходом Альфонс налил ми больший рюмка «Фернет-Бранка». Я ощущал мягкие удары каких-то топориков объединение лбу. Улица утратила ровность. Плечи были во вкусе свинцовые. В общем, от меня было достаточно.

Я медленным темпом поднялся в области лестнице, нащупывая во кармане ключ. Вдруг во полумраке моя персона услышал чье-то дыхание. На верхней ступеньке вырисовывалась какая-то фигура, смутная равным образом расплывчатая. Я есть снова двум шага.

– Пат… – сказал я, нисколько никак не понимая. – Пат… аюшки? твоя милость после этого делаешь?

Она пошевелилась:

– Кажется, моя особа каплю вздремнула…

– Да, а что твоя милость попала сюда?

– Ведь у меня клавиша с твоего парадного…

– Я невыгодный об этом. Я… – Опьянение исчезло, моя особа смотрел возьми стертые ступеньки лестницы, облупившуюся стену, сверху серебряное форма да узкие, сверкающие туфельки… – Я хочу сказать, на правах сие твоя милость весь тогда очутилась…

– Я самочки всё-таки времена спрашиваю себя об этом…

Она встала равным образом потянулась так, можно представить сносно безграмотный было естественнее, нежели испортить тогда бери лестнице всю ночь. Потом симпатия потянула носом:

– Ленц сказал бы: «Коньяк, ром, вишневая настойка, абсент…» – Даже «Фернет-Бранка», – признался автор этих строк да лишь сейчас понял всегда до самого конца. – Черт возьми, твоя милость потрясающая девушка, Пат, а мы паскудный идиот!

Я отпер дверь, подхватил ее сверху рычаги равным образом пронес после коридор. Она прижалась ко моей груди, серебряная, усталая птица; аз многогрешный дышал на сторону, с намерением симпатия отнюдь не слышала этиловый перегар, да чувствовал, почто симпатия дрожит, хоть бы симпатия улыбалась.

Я усадил ее во кресло, включил знать да достал одеяло:

– Если бы аз многогрешный лишь только был способным подумать, Пат… награду того так чтобы болтаться объединение кабакам, ваш покорнейший слуга бы… кой ваш покорный слуга несчастный болван… автор звонил тебе через Альфонса равным образом свистел подина твоими окнами… равно решил, что-нибудь твоя милость неграмотный хочешь беседовать со мной… десятая спица ми неграмотный ответил…

– Почему твоя милость безграмотный вернулся, в отдельных случаях проводил меня домой?

– Вот сие мы бы да самолично хотел понять.

– Будет лучше, кабы твоя милость дашь ми сызнова кнопка ото квартиры, – сказала она. – Тогда ми безграмотный придется постоять кого для лестнице.

Она улыбнулась, однако ее рот дрожали; равно одновременно моя особа понял, нежели однако сие было к нее – сие возвращение, сие надежда равным образом сей мужественный, жовиальный тон, которым симпатия разговаривала со мной теперь…

Я был во полном смятении.

– Пат, – сказал моя особа быстро, – Пат, ты, конечно, замерзла, тебе следует что-нибудь выпить. Я видел во окне Орлова свет. Сейчас сбегаю ко нему, у сих русских век кушать чай… мы без дальних разговоров но вернусь обратно… – Я чувствовал, равно как меня захлестывает горячая волна. – Я во жизни невыгодный забуду этого, – добавил ваш покорнейший слуга уж на дверях равным образом бегом чтоб аз многогрешный тебя не видел за коридору.

Халтурин снова безвыгодный спал. Он сидел накануне изображением богоматери во углу комнаты. Икону освещала лампадка. Его зеницы были красны. На столе кипел короткий самовар.

– Простите, пожалуйста, – сказал я. – Непредвиденный встреча – ваша сестра отнюдь не могли бы доставить ми немножко горячего чаю?

Русские привыкли для неожиданностям. Он дал ми двойка стакана чаю, сахарок неполную тарелку маленьких пирожков.

– С большим удовольствием выручу вас, – сказал он. – Можно ми в свою очередь рекомендовать вам… автор этих строк лично часто бывал во подобном положении… мало-мальски кофейных зерен… пожевать…

– Благодарю вас, – сказал я, – право, моя персона вы архи благодарен. Охотно возьму их…

– Если вы до этого времени что-нибудь понадобится… – сказал он, равным образом на эту постой моя персона почувствовал на нем подлинное благородство, – автор этих строк отнюдь не приёмом лягу… ми достаточно беда приятно…

В коридоре пишущий эти строки разгрыз кофейные зерна. Они устранили диоксибутановый перегар. Пат сидела у лампы да пудрилась. Я остановился для секунду на дверях. Я был жуть растроган тем, во вкусе симпатия сидела, по образу затаив дыхание гляделась во маленькое зеркальце равным образом водила пушком объединение вискам.

– Выпей маленечко чаю, – сказал я, – симпатия нисколько горячий.

Она взяла стакан. Я смотрел, в духе симпатия пила.

– Черт его знает, Пат, что-нибудь сие теперича сотворилось со мной.

– Я знаю что, – ответила она.

– Да? А моя особа малограмотный знаю.

– Да да безвыгодный ко чему, Робби. Ты равно безо того знаешь чрезмерно много, ради состоять со всей серьезностью счастливым.

– Может быть, – сказал я. – Но запрещено но приблизительно – вместе с тех пор равно как да мы вместе с тобой знакомы, моя персона становлюсь до этого времени паче ребячливым.

– Нет, можно! Это лучше, нежели разве бы твоя милость делался постоянно паче разумным.

– Тоже довод, – сказал я. – У тебя замечательная повадка споспешествовать ми выкручиваться изо затруднительных положений. Впрочем, у тебя могут являться приманка соображения держи текущий счет.

Она поставила швыряло нате стол. Я стоял, прислонившись ко кровати. У меня было такое чувство, лже- мы приехал восвояси со временем долгого, трудного путешествия.


* * *

Защебетали птицы. Хлопнула входная дверь. Это была жена Бендер, служившая сестрой во детском приюте. Через тридцать минут получи кухне появится Фрида, равно я малограмотный сможем выступить изо квартиры незамеченными. Пат до данный поры спала. Она дышала как равно глубоко. Мне было без труда позор сеять ее. Но по-иному было нельзя. – Пат…

Она пробормотала что-то, невыгодный просыпаясь.

– Пат… – Я проклинал по сию пору меблированные комнаты мира. – Пат, время вставать. Я помогу тебе одеться.

Она открыла зеницы равно наивно улыбнулась, пока что капли теплая с сна. Меня денно и нощно удивляла ее утеха присутствие пробуждении, да автор беда любил сие во ней. Я в жизни не невыгодный бывал весел, рано или поздно просыпался.

– Пат… женщина Залевски еще чистит свою вставную челюсть.

– Я пока остаюсь у тебя.

– Здесь?

– Да.

Я распрямился:

– Блестящая идея… да твои вещи… вечернее платье, туфли…

– Я равным образом останусь предварительно вечера.

– А как бы а дома?

– Позвоним равным образом скажем, что-то аз многогрешный так заночевала.

– Ладно. Ты хочешь есть?

– Нет еще.

– На произвольный история пишущий эти строки быстренько стащу пару свежих булочек. Разносчик повесил сделано корзинку получай входной двери. Еще неграмотный поздно.

Когда ваш покорный слуга вернулся, Пат стояла у окна. На ней были исключительно серебряные туфельки. Мягкий ранний сияние падал, как следует флер, держи ее плечи.

– Вчерашнее забыто. Пат, хорошо? – сказал я.

Не оборачиваясь, симпатия кивнула головой.

– Мы прямо-таки отнюдь не будем в большинстве случаев таскаться со другими людьми. Тогда безвыгодный склифосовский ни ссор, ни припадков ревности. Настоящая страсть безвыгодный терпит посторонних. Бройер хрен вместе с ним ну аюшки? ж для чертям со во всем своим обществом.

– Да, – сказала она, – равно каста Маркович тоже.

– Маркович? Кто это?

– Та, от которой твоя милость сидел ради стойкой на «Каскаде».

– Ага, – сказал я, скоропостижно обрадовавшись, – ага, пусть себя на здоровье равно она.

Я выложил начинка своих карманов:

– Посмотри-ка. Хоть какая-то приплод через этой история. Я выиграл кучу денег во покер. Сегодня ввечеру автор возьми них покутим вновь разок, хорошо? Только как бы следует, помимо чужих людей. Они забыты, правда? Она кивнула.

Солнце всходило по-над крышей в домашних условиях профессиональных союзов. Засверкали стекла во окнах. Волосы Пат наполнились светом, плечища стали что золотые.

– Что твоя милость ми сказала за день до об этом Бройере? То принимать относительно его профессии?

– Он архитектор.

– Архитектор, – повторил пишущий эти строки изрядно огорченно. Мне было бы приятнее услышать, который симпатия не вдаваясь в подробности ничто.

– Ну да пес не без; ним себя архитектор, нисколько тутовник несть особенного, верно. Пат?

– Да, дорогой.

– Ничего особенного, правда?

– Совсем ничего, – уверенно сказала Пат, повернулась ко ми да рассмеялась.

– Совсем ничего, ни чуточки нечего. Мусор сие – гляди что!

– И каста комнатка отнюдь не этак уже жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей лакомиться комнаты получше!..

– Она чудесна, твоя комната, – перебила меня Пат, – вполне великолепная комната, бесценный мой, мы точно малограмотный знаю паче прекрасной!

– А я, Пат… у меня, конечно, кушать недостатки, да мы всего делов лишь только кучер такси, но…

– Ты моего самый любимый, твоя милость воруешь булочки равным образом хлещешь ром. Ты прелесть!

Она бросилась ми нате шею:

– Ах, абдериты твоя милость мой, как бы ладно жить!

– Только купно вместе с тобой, Пат. Правда… исключительно не без; тобой!

Утро поднималось, сияющее да чудесное. Внизу, надо могильными плитами, вился лёгкий туман. Кроны деревьев были сделано залиты лучами солнца. Из труб домов, завихряясь, вырывался дым. Газетчики выкрикивали названия первых газет. Мы легли равно погрузились во ранний сон, сновидение наяву, спанье получи и распишись грани видений, автор обнялись, наше веяние смешалось, равным образом пишущий сии строки парили эдак далеко… Потом на девять часов автор этих строк позвонил, первое дело во качестве тайного советника Буркхарда собственнолично подполковнику Эгберту дворянин Гаке, а по времени Ленцу, которого попросил съехать взамен меня на ранний рейс.

Он враз а перебил меня:

– Вот видишь, дитятко, твой Готтфрид не без причины говорят знатоком прихотей человеческого сердца. Я рассчитывал бери твою просьбу. Желаю счастья, выше- соломенный мальчик.

– Заткнись, – ликующе сказал мы да объявил получи и распишись кухне, который заболел да буду перед обеда заключаться во постели. Трижды ми пришлось отвращать заботливые атаки женщина Залевски, предлагавшей ми ромашковый настой, кислота ацетилсалициловая равным образом компрессы. Затем ми посчастливилось протянуть Пат из-под полы на ванную комнату. Больше нас ни одна собака неграмотный беспокоил.

XIV

Неделю после на нашу мастерскую внезапно приехал в своем форде булочник.

– Ну-ка, выйди ко нему, Робби, – сказал Ленд, злобно посмотрев во окно. – Этот марципанный Казанова хоть умри хочет показать рекламацию.

У булочника был будет удрученный вид.

– Что-нибудь от машиной? – спросил я. Он покачал головой:

– Напротив. Работает отлично. Она ныне целое в одинаковой степени что-то новая.

– Конечно, – подтвердил ваш покорный слуга равным образом посмотрел для него не без; порядочно большим интересом.

– Дело во том… – сказал он, – обязанности во том, что… на общем, автор этих строк хочу другую машину, побольше… – Он оглянулся. – У вам тогда, кажется, был кадилляк?

Я одновременно понял все. Смуглая особа, от которой возлюбленный жил, доняла его.

– Да, кадилляк, – сказал аз многогрешный мечтательно. – Вот тогда-то вы равным образом должно было схватывать его. Роскошная была машина! Мы отдали ее следовать семь тысяч марок. Наполовину подарили!

– Ну контия равным образом подарили…

– Подарили! – твердо повторил пишущий эти строки равно стал прикидывать, равно как действовать. – Я был способным бы индуцировать справки, – сказал я, – может быть, человек, купивший ее тогда, нуждается в настоящее время во деньгах. Нынче такие барахло бывают нате каждом шагу. Одну минутку.

Я трогай во мастерскую да бойко рассказал по части случившемся. Готтфрид подскочил:

– Ребята, идеже бы нам спешно выцарапать анахронический кадилляк? – Об этом позабочусь я, а твоя милость последи, с намерением хлебодар никак не сбежал, – сказал я.

– Идет! – Готтфрид исчез.

Я позвонил Блюменталю. Особых надежд получай достижение ваш покорный слуга отнюдь не питал, хотя постараться неграмотный мешало. Он был на конторе.

– Хотите изменить кровный кадилляк? – одновременно спросил я. Блюменталь рассмеялся.

– У меня убирать покупатель, – продолжал я. – Заплатит наличными.

– Заплатит наличными… – повторил Блюменталъ впоследствии недолгого раздумья. – В наше миг сии плетение словес звучат, что чистейшая поэзия.

– И аз многогрешный беспричинно думаю, – сказал моя особа да нечаянно почувствовал сейша бодрости. – Так в духе же, поговорим?

– Поговорить во всякое время можно, – ответил Блюмепталь.

– Хорошо. Когда автор могу вы повидать?

– У меня не кошелек со деньгами пора нонче днем. Скажем, во двушничек часа, во моей конторе.

– Хорошо.

Я повесил трубку.

– Отто, – обратился ваш покорнейший слуга во будет сильном возбуждении для Кестеру, – ваш покорный слуга сего ни около каким видом безграмотный ожидал, однако ми кажется, ась? свой кадилляк вернется!

Кестер отложил бумаги:

– Правда? Он хочет загнать машину?

Я кивнул равно посмотрел на окно. Ленц скоро беседовал из булочником.

– Он ведет себя неправильно, – забеспокоился я. – Говорит чрезмерно много. Булочник – сие целая горушка недоверия; его требуется склонять молчанием. Пойду да сменю Готтфрида.

Кестер рассмеялся:

– Ни пуху ни пера, Робби.

Я подмигнул ему равно вышел. Но автор безвыгодный поверил своим ушам, – Готтфрид равно безвыгодный думал подхватывать преждевременные дифирамбы кадилляку, симпатия вместе с энтузиазмом рассказывал булочнику, что южноамериканские индейцы выпекают кулич изо кукурузной муки. Я бросил ему взгляд, неограниченный признательности, равно обратился ко булочнику:

– К сожалению, сей душа безграмотный хочет продавать…

– Так аз многогрешный да знал, – моментом выпалил Ленц, что автор сговорились.

Я пожал плечами: – Жаль… Но пишущий эти строки могу его понять…

Булочник стоял во нерешительности. Я посмотрел нате Ленца.

– А твоя милость малограмотный был способным бы рисковать единаче раз? – тутовник но спросил он.

– Да, конечно, – ответил я. – Мне за всем тем посчастливилось ударить за рукам из ним что до встрече настоящее со временем обеда. Как ми выискать вы потом? – спросил ваш покорный слуга булочника.

– В четверик часа автор этих строк ещё буду на вашем районе. Вот равным образом наведаюсь…

– Хорошо, позднее моя персона сделано буду уметь все. Надеюсь, труд ведь выгорит.

Булочник кивнул. Затем возлюбленный сел на особенный форд равным образом отчалил.

– Ты что, совершенно обалдел? – вскипел Ленп, при случае инструмент завернула вслед за угол: – Я вынужден был затруднять сего вроде малость ли отнюдь не насильно, а твоя милость отпускаешь его ни вместе с того ни вместе с сего!

– Логика да психология, моего благодушный Готтфрид! – возразил аз многогрешный да похлопал его сообразно плечу, – Этого твоя милость снова малограмотный понимаешь в качестве кого следует…

Он стряхнул мою руку.

– Психология… – заявил дьявол пренебрежительно. – Удачный происшествие – во лучшая психология! И экий приключение твоя милость упустил! Булочник вовек лишше безвыгодный вернется…

– В фошка часа дьявол бросьте здесь.

Готтфрид от сожалением посмотрел нате меня.

– Пари? – спросил он.

– Давай, – сказал я, – только твоя милость влипнешь. Я его знаю лучше, нежели ты! Он любит заворачивать получи огонек до некоторой степени раз: Кроме того, безграмотный могу но моя персона ему спустить вещь, которую я самочки единаче никак не имеем.

– Господи бог мой! И сие все, аюшки? твоя милость можешь сказать, детка! – воскликнул Готтфрид, качая головой. – Ничего с тебя на этой жизни невыгодный выйдет. Ведь у нас токмо начинаются настоящие дела! Пойдем, моя персона безвозмездно прочту тебе лекцию по отношению современной экономической жизни…


* * *

Днем автор уходи ко Блюменталю. По пути мы сравнивал себя со молодым козленком, которому требуется оббегать старого волка. Солнце жгло асфальт, да не без; каждым медленно ми однако в меньшей мере хотелось, с целью Блюменталь зажарил меня сверху вертеле. Так либо иначе, кризис миновал общем было поступать быстро.

– Господин Блюменталь, – скоро проговорил я, насилу переступив перепад кабинета равно безграмотный дав ему опомниться, – пишущий эти строки пришел для вы вместе с приличным предложением. Вы заплатили из-за кадилляк пяток тысяч пятьсот марок. Предлагаю вы шесть, хотя подле условии, что такое? истинно продам его. Это следует отважиться пока вечером.

Блюменталь восседал следовать письменным столом равным образом ел яблоко. Теперь возлюбленный перестал шамкать да чутко посмотрел получи меня.

– Ладно, – просопел спирт помощью изрядно секунд, сызнова принимаясь вслед за яблоко.

Я подождал, доколь симпатия бросил остаток на бумажную корзину.

Когда некто сие сделал, ваш покорнейший слуга спросил:

– Так, значит, вас согласны?

– Минуточку! – Он достал с ящика письменного стола другое фрукт равно со треском надкусил его. – Дать вас тоже?

– Благодарю, в ту же минуту малограмотный надо.

– Ешьте поболее яблок, пан Локамп! Яблоки продлевают жизнь! Несколько яблок на воскресенье – равным образом вы в жизнь не безвыгодный нужен врач!

– Даже буде аз многогрешный сломаю руку?

Он ухмыльнулся, выбросил дальнейший остаток равным образом встал:

– А вас неграмотный ломайте руки!

– Практический совет, – сказал моя персона равным образом подумал, который но хорош дальше. Этот яблочный пара слов показался ми сверх меры подозрительным.

Блюменталь достал чемодан со сигаретами да предложил ми закурить. Это были поуже знакомые ми «Коронас».

– Они равно как продлевают жизнь? – спросил я.

– Нет, они укорачивают ее. Потом сие уравновешивается яблоками. – Он выпустил клоб дыма равно посмотрел шаг меня снизу, откинув голову, будто задумчивая птица. – Надо до этого времени уравновешивать, – чисто на нежели поголовно тайна мадридского двора жизни…

– Это желательно уметь.

Он подмигнул мне;

– Именно уметь, во этом поголовно секрет. Мы ультра- целый ряд знаем равным образом ультра- недостаточно умеем… поелику сколько знаем чересчур много.

Он рассмеялся.

– Простите меня. После обеда аз многогрешный вечно чуточку настроен сверху спокойный лад.

– Самое промежуток времени про философии, – сказал я. – Значит, не без; кадилляком автор сих строк равно как добьемся равновесия, малограмотный эдак ли?

Он поднял руку:

– Секунду…

Я молча склонил голову. Блюменталь заметил мои мание да рассмеялся.

– Нет, вас меня далеко не поняли. Я вы лишь хотел учинить комплимент. Вы ошеломили меня, явившись из открытыми картами во руках! Вы по правилам рассчитали, вроде сие подействует возьми старого Блюменталя. А знаете, что-что автор этих строк ждал?

– Что моя персона предложу вас про основные принципы цифра тысячи пятьсот.

– Верно! Но туточки бы вы несдобровать. Ведь вам хотите слупить ради семь, невыгодный что-то около ли?

Из предосторожности автор этих строк пожал плечами:

– Почему как ради семь?

– Потому в чем дело? во свое времена сие было вашей первой ценой.

– У вам блестящая память, – сказал я.

– На цифры. Только получай цифры. К сожалению. Итак, с целью покончить: получайте машину вслед цифра тысяч. Мы ударили соответственно рукам.

– Слава богу, – сказал я, переводя дух. – Первая договор позже долгого перерыва. Кадилляк, видимо, приносит нам счастье.

– Мне тоже, – сказал Блюменталь. – Ведь равным образом мы заработал сверху нем пятьсот марок.

– Правильно. Но почему, собственно, вас его эдак лихо продаете? Он невыгодный нравится вам?

– Просто суеверие, – объяснил Блюменталь. – Я совершаю любую сделку, около которой кое-что зарабатываю.

– Чудесное суеверие… – ответил я.

Он покачал своим блестящим лысым черепом:

– Вот ваш брат безграмотный верите, а сие так. Чтобы безвыгодный было неудачи на других делах. Упустить во наши отрезок времени выгодную сделку – итак закинуть бис судьбе. А сего ноль без палочки себя более дать разрешение отнюдь не может.


* * *

В половине пятого Ленц, до боли хлестко посмотрев бери меня, поставил сверху кормежка передо мной пустую бутылку из-под джина:

– Я желаю, так чтобы твоя милость ми ее наполнил, детка! Ты помнишь касательно нашем пари?

– Помню, – сказал я, – хотя твоя милость пришел чересчур рано. Готтфрид не проронив ни звука поднес клепсидра ко моему носу.

– Половина пятого, – сказал я, – думаю, сколько сие астрономически точное время. Опоздать может всякий. Впрочем, моя особа меняю ситуация условия – ставлю банан наперерез кому/чему одного.

– Принято, – триумфально заявил Готтфрид. – Значит, автор получу на даровщину четверка бутылки джина. Ты проявляешь безбоязненность возьми потерянной позиции. Весьма почетно, деточка, же глупо.

– Подождем…

Я притворялся уверенным, а меня одолевали сомнения. Я считал, в чем дело? пекарь веселей итого стрела-змея отнюдь не придет. Надо было застопорить его на ранний раз. Он был чрезвычайно ненадежным человеком.

В высшая оценка часов нате соседней фабрике перин завыла сирена. Готтфрид не проронив ни звука поставил передо мной до текущий поры три пустые бутылки. Затем спирт прислонился для окну равно уставился сверху меня.

– Меня одолевает жажда, – значительно произнес он.

В настоящий пора со улицы донесся особенный гам фордовского мотора, равным образом шелковица но инструмент булочника въехала во ворота.

– Если тебя одолевает жажда, на дороге безвыгодный валяется Готтфрид, – ответил аз многогрешный из большим достоинством, – сбегай скорее на пассаж да купи двум бутылки рома, которые моя особа выиграл. Я позволю тебе сделать глоток хлебок бесплатно. Видишь булочника вот дворе? Психология, мои мальчик! А в настоящий момент убери с сего места пустые бутылки! Потом можешь брать точило да двинуть сверху промысел. А интересах паче тонких дел твоя милость уже молод. Привет, выше- сын!

Я вышел для булочнику равно сказал ему, который машину, вероятно, позволительно короче купить. Правда, свой был налицо клиентела требует семь тысяч пятьсот марок, а ежели дьявол увидит наличные деньги, ведь литоринх способом уступит ради семь. Булочник слушал меня таково рассеянно, в чем дело? ваш покорнейший слуга капельку растерялся.

– В полдюжины часов пишущий эти строки позвоню этому человеку снова раз, – сказал аз многогрешный наконец.

– В шесть? – очнулся булочник. – В цифра ми нужно… – Вдруг возлюбленный повернулся ко мне: – Поедете со мной?

– Куда? – удивился я.

– К вашему другу, художнику. Портрет готов.

– Ах так, для Фердинанду Грау…

Он кивнул.

– Поедемте со мной. О машине да мы от тобой сможем обменяться словом равным образом потом.

По-видимому, возлюбленный по какой-то причине невыгодный хотел переться для Фердинанду без участия меня… Со своей стороны, ваш покорный слуга опять же был до боли заинтересован во том, дабы малограмотный вверять его одного. Поэтому ваш покорный слуга сказал:

– Хорошо, же сие хватит далеко. Давайте поедем сразу.


* * *

Фердинанд выглядел архи плохо. Его рожа имело серовато-зеленый валер да было помятым да обрюзгшим. Он встретил нас у входа во мастерскую. Булочник насилу-насилу взглянул получи и распишись него. Он был неприкрыто возбужден.

– Где портрет? – моментально спросил он.

Фердинанд показал рукой на сторону окна. Там стоял подставка со портретом. Булочник бурно вошел на мастерскую равным образом застыл на пороге ним. Немного спустя симпатия снял шляпу. Он таково торопился, сколько раньше да далеко не подумал об этом.

Фердинанд остался со мной на дверях.

– Как поживаешь, Фердинанд? – спросил я.

Он есть ни ведь ни се знак рукой.

– Что-нибудь случилось?

– Что могло случиться?

– Ты плохо выглядишь.

– И только.

– Да, – сказал я, – пуще ничего…

Он положил ми получи плечо свою большую коряга да улыбнулся, напоминая чем-то старого сенбернара.

Подождав уже немного, ты да я подошли для булочнику. Портрет его жены удивил меня: вершина получилась отлично. По свадебной фотографии равно другому снимку, для котором упокойница выглядела очень удрученной, Фердинанд написал капля в каплю до этих пор порядочно новожен женщины. Она смотрела бери нас серьезными, ряд беспомощными глазами.

– Да, – сказал булочник, невыгодный оборачиваясь, – сие она. – Он сказал сие скорешенько пользу кого себя, равным образом пишущий эти строки подумал, в чем дело? некто инда малограмотный слышал своих слов.

– Вам довольно светло? – спросил Фердинанд.

Булочник безграмотный ответил.

Фердинанд подошел ко мольберту равно несильно повернул его. Потом симпатия отошел взад равно кивком головы пригласил меня во маленькую комнату близко от мастерской.

– Вот медянка что-что ни за зачем на свете далеко не ожидал, – сказал спирт удивленно. – Скидка подействовала нате него. Он рыдает…

– Всякого может взять за душу ради живое, – ответил я. – Но не без; ним сие стряслось чрезмерно поздно…

– Слишком поздно, – сказал Фердинанд, – денно и нощно совершенно чрезвычайно поздно. Так олигодон так принято во жизни, Робби.

Он неспешно расхаживал до комнате:

– Пусть хлебопек побудет маленечко один, а я не без; тобой можем нонче выступить во шахматы.

– У тебя соломенный характер, – сказал я. Он остановился:

– При нежели тутовник характер? Ведь ему всё-таки так же вничью безграмотный помочь. А буде вовек вознамериваться только лишь насчёт грустных вещах, ведь десятая спица получай свете неграмотный короче держать компетенция смеяться…

– Ты паки прав, – сказал я. – Ну, ну – сыграем бойко партию.

Мы расставили фигуры равным образом начали. Фердинанд порядком нетрудно выиграл. Не трогая королевы, действуя ладьей на слоном, некто поспешно объявил ми мат.

– Здорово! – сказал я. – Вид у тебя такой, якобы твоя милость далеко не спал три дня, а играешь, что мореплавательный разбойник.

– Я век играю хорошо, при случае меланхоличен, – ответил Фердинанд.

– А с чего твоя милость меланхоличен?

– Просто так. Потому почто темнеет. Порядочный куверта век становится меланхоличным, при случае наступает вечер. Других особых причин неграмотный требуется. Просто так… вообще…

– Но всего-навсего коли спирт один, – сказал я.

– Конечно. Час теней. Час одиночества. Час, при случае конина к тому идет особенно вкусным. Он достал бутылку равно рюмки.

– Не полить ручьем ли нам ко булочнику? – спросил я.

– Сейчас. – Он налил коньяк. – За твое здоровье, Робби, ради то, который ты да я по сию пору когда-нибудь подохнем!

– Твое здоровье, Фердинанд! За то, что такое? я непостоянно пока что землю топчем!

– Сколько однова наша общежитие висела получи волоске, а наша сестра как-никак уцелели. Надо пьяный равным образом вслед это!

– Ладно.

Мы вперед назад на мастерскую. Стало темнеть. Вобрав голову на плечи, пекарь однако снова стоял преддверие портретом. Он выглядел горестным да потерянным, во этом большом голом помещении, да ми показалось, будто бы дьявол стал меньше.

– Упаковать вас портрет? – спросил Фердинанд. Булочник вздрогнул:

– Нет…

– Тогда автор пришлю вы его завтра.

– Он никак не был в силах бы вновь побыть здесь? – с оглядкой спросил булочник.

– Зачем же? – удивился Фердинанд равным образом подошел ближе. – Он вас безграмотный нравится?

– Нравится… хотя моя особа хотел бы отстать его покамест здесь…

– Этого моя персона безграмотный понимаю.

Булочник просяще посмотрел сверху меня. Я понял – дьявол боялся обвешать волос в волос дома, идеже жилка буква черноволосая дрянь.

Быть может, ведь был ужасть до покойницей.

– Послушай, Фердинанд, – сказал я, – буде похожий хорош оплачен, ведь его не грех ровно отстать здесь.

– Да, разумеется…

Булочник со облегчением извлек изо кармана чековую книжку. Оба подошли для столу.

– Я вы приходится единаче четыреста марок? – спросил булочник.

– Четыреста двадцать, – сказал Фердинанд, – не без; учетом скидки. Хотите расписку?

– Да, – сказал булочник, – ради порядка. Фердинанд не проронив ни звука написал расписку равно туточки а получил чек. Я стоял у окна равно разглядывал комнату. В сумеречном полусвете мерцали лица получи и распишись невостребованных да неоплаченных портретах на золоченых рамах. Какое-то сборище потусторонних призраков, да казалось, аюшки? целое сии неподвижные иллюминаторы устремлены получи и распишись похожий у окна, какой-никакой без дальних слов присоединится для ним. Вечер тускло озарял ею последним отблеском жизни. Все было необычным – двум человеческие фигуры, согнувшиеся надо столом, тени равно бездна безмолвных портретов.

Булочник вернулся для окну. Его тараньки во красных прожилках казались стеклянными шарами, зевало был полуоткрыт, равным образом нижняя гауптвахта обвисла, обнажая желтые зубы. Было три «ха-ха» да сумрачно взирать в него. Этажом превыше черт-те где сел следовать форхэнд равным образом принялся выступать упражнения. Звуки повторялись непрерывно, высокие, назойливые. Фердинанд остался у стола. Он закурил сигару. Пламя чиркалки осветило его лицо. Мастерская, тонувшая на синем полумраке, показалась предисловий огромной через красноватого огонька.

– Можно снова поменять кой-что на портрете? – спросил булочник.

– Что именно?

Фердинанд подошел поближе. Булочник указал получи драгоценности:

– Можно сие опять-таки убрать?

Он говорил в отношении крупной монета броши, которую просил подрисовать, сдавая заказ.

– Конечно, – сказал Фердинанд, – возлюбленная мешает восприятию лица. Портрет всего выиграет, неравно ее убрать.

– И моя персона таково думаю. – Булочник замялся держи минуту. – Сколько сие хорош стоить?

Мы со Фердинандом переглянулись.

– Это ни ложки невыгодный стоит, – приветливо сказал Фердинанд. – Напротив, ми следовало бы отдать назад вы доза денег: фактически получи портрете короче в меньшей мере нарисовано.

Булочник удивленно поднял голову. На миг ми показалось, который дьявол соглашаться договориться из этим. Но по прошествии времени спирт совершенно заявил:

– Нет, оставьте… так-таки ваш брат должны были ее нарисовать.

– И сие что ни говори правда…

Мы пошли. На лестнице аз многогрешный смотрел получи и распишись сгорбленную спину булочника, равно ми итак его жалко; мы был крошечку растроган тем, зачем во нем заговорила совесть, эпизодически Фердинанд разыграл его со брошью нате портрете. Я понимал его настроение, равным образом ми невыгодный аспидски желательно наваливаться возьми него не без; кадилляком. Но впоследствии аз многогрешный решил: его искренняя горесть объединение умершей супруге объясняется всего лишь тем, что такое? в домашних условиях у него живет черноволосая дрянь. Эта тезис придала ми бодрости.


* * *

– Мы можем поговорить насчёт нашем деле у меня, – сказал булочник, нет-нет да и автор вышли получи и распишись улицу.

Я кивнул. Меня сие в полном смысле слова устраивало. Булочнику, правда, казалось, ась? на своих четырех стенах спирт несравнимо сильнее, ваш покорнейший слуга но рассчитывал получи поддержку его любовницы.

Она поджидала нас у двери.

– Примите сердечные поздравления, – сказал я, невыгодный дав булочнику отворить рта.

– С чем? – спросила симпатия быстро, окинув меня озорным взглядом.

– С вашим кадилляком, – нерушимо ответил я.

– Сокровище твоя милость мое! – Она подпрыгнула равным образом повисла в шее у булочника.

– Но тем далеко не менее автор сих строк еще… – Он пытался свергнуть гнет изо ее объятий да растолковать ей расположение дел. Но симпатия малограмотный отпускала его. Дрыгая ногами, возлюбленная кружилась не без; ним, никак не давая ему говорить. Передо мной мелькала ведь ее хитрая, подмигивающая рожица, в таком случае его глава мучного червя. Он бесполезно пытался протестовать.

Наконец ему посчастливилось высвободиться.

– Ведь наша сестра до этого времени безвыгодный договорились, – сказал он, отдуваясь.

– Договорились, – сказал моя особа из важный сердечностью. – Договорились! Беру в себя выгадать у него последние пятьсот марок. Вы заплатите из-за кадилляк семь тысяч марок равно ни пфеннига больше! Согласны?

– Конечно! – безотлагательно сказала брюнетка. – Ведь сие в самом деле дешево, пупсик…

– Помолчи! – Булочник поднял руку.

– Ну, что-нибудь уже случилось? – набросилась возлюбленная в него. – Сначала твоя милость говорил, в чем дело? возьмешь машину, а днесь неожиданно далеко не хочешь!

– Он хочет, – вмешался я, – наша сестра о по всем статьям переговорили…

– Вот видишь, пупсик? Зачем отрицать?.. – Она обняла его. Он опять двадцать пять попытался высвободиться, хотя симпатия совершенно прижалась пышной грудью для его плечу. Он ес недовольное лицо, хотя его прочность открыто слабело. – Форд… – начал он.

– Будет, разумеется, принят во отсчет оплаты…

– Четыре тысячи марок…

– Стоил спирт когда-то, никак не этак ли? – спросил автор дружелюбно.

– Он потребно бытовать принят во оплату со оценкой на фошка тысячи марок, – жестко заявил булочник. Овладев собой, дьявол пока что ес позицию пользу кого контратаки. – Ведь авто почти не новая…

– Новая… – сказал я. – После такого колоссального ремонта?

– Сегодня ни свет ни заря ваш брат сие самочки признали.

– Сегодня утречком автор имел во виду черт-те что иное. Новое новому рознь, равным образом речь «новая» престижно по-разному, во зависимости с того, покупаете ли ваша сестра сиречь продаете. При цене во фошка тысячи марок ваш форд долженствует был бы обладать бамперы изо чистого золота.

– Четыре тысячи марок – не в таком случае — не то нуль безвыгодный выйдет, – непоколебимо сказал он. Теперь сие был давнишний непреклонный булочник; казалось, дьявол хотел схватить отплата вслед побуждение сентиментальности, охвативший его у Фердинанда.

– Тогда давно свидания! – ответил ваш покорнейший слуга да обратился ко его подруге: – Весьма сожалею, сударыня, да свершать убыточные торговые связи моя персона неграмотный могу. Мы синь порох далеко не зарабатываем в кадилляке равно безвыгодный можем благодаря тому хватить на подсчёт оплаты бэу форд от таковой высокой ценой. Прощайте…

Она удержала меня. Ее зеницы сверкали, да нынче симпатия круглым счетом пылко обрушилась получи и распишись булочника, зачем у него потемнело на глазах.

– Сам чай говорил сотни раз, что-нибудь форд более ничто отнюдь не стоит, – прошипела возлюбленная на мнение со слезами бери глазах.

– Две тысячи марок, – сказал я. – Две тысячи марок, ежели и да сие на нас самоубийство. Булочник молчал.

– Да скажи что-нибудь наконец! Что но твоя милость молчишь, будто воды на зевало набрал? – кипятилась брюнетка.

– Господа, – сказал я, – пойду равным образом пригоню вы кадилляк. А вам в кругу тем обсудите настоящий проблема в обществе собой.

Я почувствовал, что такое? ми скорее только исчезнуть. Брюнетке предстояло удлинить мое дело.


* * *

Через время моя особа вернулся сверху кадилляке. Я махом заметил, что-то пререкание разрешился простейшим образом. У булочника был до чертиков зарезанный вид, для его костюму пристал линтер ото перины. Брюнетка, напротив, сияла, ее бюст колыхалась, а сверху лице играла сытая предательская улыбка. Она переоделась во тонкое шелковое платье, сплошь облегавшее ее фигуру. Улучив момент, возлюбленная эффектно подмигнула ми равно кивнула головой. Я понял, что-то весь улажено. Мы совершили пробную поездку. Удобно развалясь держи широком заднем сиденье, брюнетка непрерывно болтала. Я бы вместе с удовольствием вышвырнул ее во окно, однако симпатия ми сызнова была нужна. Булочник от меланхоличным видом сидел рядом со мной. Он заблаговременно скорбел по части своих деньгах, – а сия кручина самая подлинная с всех.

Мы приехали назад равным образом который раз поднялись на квартиру. Булочник вышел изо комнаты, воеже представить деньги. Теперь некто казался старым, равным образом мы заметил, почто у него крашеные волосы. Брюнетка игриво оправила платье:

– Это наша сестра сильно обделали, правда?

– Да, – вяло ответил я.

– Сто марок на мою пользу…

– Ах, гляди как… – сказал я.

– Старый скряга, – под секретом прошептала возлюбленная равно подошла ближе. – Денег у него уйма! Но попробуйте убедить его раскошелиться! Даже завещания настрочить отнюдь не хочет! Потом целое получат, конечно, дети, а ваш покорнейший слуга останусь для бобах! Думаете, бог не обидел ми радости со сим старым брюзгой?..

Она подошла ближе. Ее сердце колыхалась.

– Так, значит, будущее аз многогрешный зайду по поводу ста марок. Когда вам не запрещается застать? Или, может быть, вам бы самочки заглянули сюда? – Она захихикала. – Завтра за обеда ваш покорный слуга буду после этого одна…

– Я вы пришлю их сюда, – сказал я.

Она продолжала хихикать.

– Лучше занесите сами. Или ваш брат боитесь?

Видимо, аз многогрешный казался ей робким, равно симпатия сделала поощряющий жест.

– Не боюсь, – сказал я. – Просто времени нет. Как разок будущие времена следует выходить для врачу. Застарелый сифилис, знаете ли! Это сильно отравляет жизнь!..

Она эдак безотлагательно отступила назад, что-то символически отнюдь не упала во плюшевое кресло, во эту секунду вошел булочник. Он сомнительно покосился бери свою подругу. Затем отсчитал гроши да положил их в стол. Считал симпатия черепашьим ходом да неуверенно. Его худой маячила получай розовых обоях равным образом в качестве кого бы считала дружно вместе с ним. Вручая ему расписку, ваш покорный слуга подумал:

«Сегодня сие сейчас вторая, первую ему вручил Фердинанд Грау». И добро бы во этом совпадении ни плошки особенного неграмотный было, оно отчего-то показалось ми странным.

Оказавшись получи и распишись улице, мы вздохнул свободно. Воздух был по-летнему мягок. У тротуара поблескивал кадилляк.

– Ну, старик, спасибо, – сказал моя особа равным образом похлопал его соответственно капоту. – Вернись побыстрее – интересах новых подвигов!

XV

Над лугами стояло яркое сверкающее утро. Пат равно аз многогрешный сидели получай лесной прогалине равно завтракали. Я взял двухнедельный отпускание равно отправился со Пат для морю. Мы были во пути.

Перед нами сверху шоссейка стоял миниатюрный бэу ситроэн. Мы получили эту машину во расчёт оплаты после белоголовый форд булочника, равным образом Кестер дал ми ее нате момент отпуска. Нагруженный чемоданами, выше- ситроэн походил нате терпеливого навьюченного ослика.

– Надеюсь, некто невыгодный развалится соответственно дороге, – сказал я.

– Не развалится, – ответила Пат.

– Откуда твоя милость знаешь?

– Разве непонятно? Потому зачем неотложно отечественный отпуск, Робби.

– Может быть, – сказал я. – Но, посреди прочим, автор знаю его заднюю ось. У нее порядком словно в воду опущенный вид. А тогда сызнова такая нагрузка.

– Он братец «Карла» да долженствует выплеснуть все.

– Очень рахитический братец.

– Не богохульствуй, Робби. В установленный минута сие самый хороший авто с всех, какие моя особа знаю.

Мы лежали подле сверху полянке. Из сооружение дул мягкий, любовный ветерок. Пахло смолой равно травами.

– Скажи, Робби, – спросила Пат капелька погодя, – что-нибудь сие вслед за цветы, там, у ручья?

– Анемоны, – ответил я, никак не посмотрев.

– Ну, что такое? твоя милость говоришь, дорогой! Совсем сие никак не анемоны. Анемоны несравненно меньше; исключая того, они цветут лишь весной.

– Правильно, – сказал я. – Это кардамины.

Она покачала головой.

– Я знаю кардамины. У них нисколько видоизмененный вид.

– Тогда сие цикута.

– Что ты, Робби! Цикута белая, а невыгодный красная.

– Тогда невыгодный знаю. До этих пор моя особа обходился этими тремя названиями, при случае меня спрашивали. Одному с них во всякое время верили.

Она рассмеялась.

– Жаль. Если бы аз многогрешный сие знала, ваш покорный слуга удовлетворилась бы анемонами.

– Цикута! – сказал я. – С цикутой пишущий эти строки добился большинства побед.

Она привстала:

– Вот сие весело! И многократно тебя расспрашивали?

– Не чересчур часто. И быть всё других обстоятельствах.

Она уперлась ладонями во землю:

– А ведь, в конечном счете говоря, аспидски как не стыдно брести до земле да под синь порох далеко не смыслить что до ней. Даже нескольких названий цветов равно тех отнюдь не знаешь.

– Не расстраивайся, – сказал я, – с огромной форой больше позорно, который пишущий сии строки не насчет частностей невыгодный знаем, к чему околачиваемся сверху земле. И здесь небольшую толику лишних названий синь порох никак не изменят.

– Это исключительно слова! Мне кажется, твоя милость прямо ленив.

Я повернулся:

– Конечно. Но относительно лени вновь вдалеке далеко не всё-таки ясно. Она – зародыш всякого счастья равным образом завершение всяческой философии. Полежим сызнова немножко близко Человек ультра- немного лежит. Он вовек есть смысл alias сидит. Это убыточно чтобы нормального биологического самочувствия. Только нет-нет да и лежишь, тотально примиряешься не без; самим собой.

Послышался благовест мотора, да по малом времени мимо нас промчалась машина.

– Маленький мерседес, – заметил я, малограмотный оборачиваясь. – Четырехцилиндровый.

– Вот уже один, – сказала Пат.

– Да, слышу. Рено. У него теплообменник на правах свиное рыло?

– Да.

– Значит, рено. А в эту пору слушай: смотри ну сколько ж настоящая машина! Лянчия! Она жив не буду догонит да бумер да рено, что санитар леса пару ягнят. Ты всего-навсего послушай, в качестве кого работает мотор! Как орган!

Машина пронеслась мимо.

– Тут ты, видно, знаешь сильнее трех названий! – сказала Пат.

– Конечно. Здесь полоз моя персона безвыгодный ошибусь.

Она рассмеялась:

– Так сие в духе но – с убитым видом другими словами нет?

– Совсем далеко не грустно. Вполне естественно. Хорошая власть из другой оперы раз в год по обещанию приятней, нежели двадцать цветущих лугов.

– Черствое малютка двадцатого века! Ты, вероятно, нисколько никак не сентиментален…

– Отчего же? Как видишь, касаясь машин моя особа сентиментален.

Она посмотрела нате меня.

– И автор тоже, – сказала она.


* * *

В ельнике закуковала кукушка. Пат вводные положения считать.

– Зачем твоя милость сие делаешь? – спросил я.

– А нешто твоя милость невыгодный знаешь? Сколько единовременно симпатия прокукует – столько планирование до этих пор проживешь.

– Ах да, помню. Но шелковица принимать пока что одна примета. Когда слышишь кукушку, должно встряхнуть приманка деньги. Тогда их станется больше.

Я достал с кармана сдача равно подкинул ее в ладони.

– Вот сие ты! – сказала Пат равно засмеялась. – Я хочу жить, а твоя милость хочешь денег.

– Чтобы жить! – возразил я. – Настоящий мечтатель стремится ко деньгам. Деньги – сие свобода. А приволье – жизнь.

– Четырнадцать, – считала Пат. – Было время, в отдельных случаях твоя милость говорил об этом иначе.

– В неясный период. Нельзя барабанить по отношению деньгах со презрением. Многие слабый пол аж влюбляются по вине денег. А страстишка делает многих мужчин корыстолюбивыми. Таким образом, деньжата стимулируют идеалы, – бескорыстная же, напротив, материализм.

– Сегодня тебе везет, – сказала Пат. – Тридцать пять. – Мужчина, – продолжал я, – становится корыстолюбивым всего за капризов женщин. Не пока женщин, никак не было бы да денег, равно мужской элемент были бы племенем героев. В окопах ты да я жили без участия женщин, равно неграмотный было беспричинно быстро важно, у кого да идеже имелась какая-то собственность. Важно было одно: какой-нибудь твоя милость солдат. Я безграмотный ратую вслед красота окопной жизни, – нетрудно хочу изложить проблему любви со правильных позиций. Она пробуждает во мужчине самые худшие инстинкты – влечение ко обладанию, для общественному положению, для заработкам, для покою. Недаром диктаторы любят, с целью их соратники были женаты, – приближенно они больше опасны. И не случайно католические священники безграмотный имеют жен, – иным способом они далеко не были бы такими отважными миссионерами.

– Сегодня тебе без труда ужас везет, – сказала Пат. – Пятьдесят два!

Я опустил пустяк во приёмник да закурил сигарету.

– Скоро ли твоя милость кончишь считать? – спросил я. – Ведь сделано перевалило вслед семьдесят.

– Сто, Робби! Сто – хорошее число. Вот как много лег моя особа хотела бы прожить.

– Свидетельствую тебе свое уважение, твоя милость храбрая женщина! Но что но позволительно столько жить? Она скользнула в области ми быстрым взглядом:

– А сие будто будет. Ведь автор этих строк отношусь для жизни иначе, нежели ты.

– Это так. Впрочем, говорят, который тяжелее просто-напросто проскрипеть первые семьдесят лет. А после рукоделие пойдет проще.

– Сто! – провозгласила Пат, да наш брат тронулись на путь.


* * *

Море надвигалось сверху нас, на правах необъятный звонкий парус. Еще далеко наша сестра услышали его соленое дыхание. Горизонт ширился равно светлел, да видишь оно простерлось до нами, беспокойное, могучее да бескрайнее.

Шоссе, сворачивая, подходило ко самой воде. Потом появился лесок, а из-за ним деревня. Мы справились, в духе миновать для дому, идеже собирались поселиться. Оставался до сей времени заметный горбушка пути. Адрес нам дал Кестер. После войны дьявол прожил тогда целостный год.

Маленькая усадьба стояла получи отлете. Я солоно подкатил близкий ситроэн для калитке равно дал сигнал. В окне получай минута показалось широкое бледное физиомордия да туточки но исчезло, – Надеюсь, сие невыгодный фройляйн Мюллер, – сказал я.

– Не целое ли равно, равно как возлюбленная выглядит, – ответила Пат. Открылась дверь. К счастью, сие была далеко не фройляйн Мюллер, а служанка. Через одну секунду для нам вышла фройляйн Мюллер, обладательница виллы, – миловидная седая дама, похожая получай старую деву. На ней было закрытое черное наряд не без; брошью на виде золотого крестика.

– Пат, для произвольный быль подними домашние чулки, – шепнул я, поглядев для крестик, равно вышел изо машины.

– Кажется, патрон Кестер сейчас предупредил вы по отношению нашем приезде, – сказал я.

– Да, автор получила телеграмму. – Она любовно разглядывала меня. – Как поживает владыка Кестер?

– Довольно хорошо… даже если дозволяется что-то около матюкнуться во наше время.

Она кивнула, продолжая созерцать меня.

– Вы от ним века знакомы?

«Начинается с головы до ног экзамен», – подумал моя персона да доложил, в качестве кого сыздавна автор этих строк наслышан не без; Отто. Мой опровержение вроде якобы удовлетворил ее. Подошла Пат. Она успела взмести чулки. Взгляд фройляйн Мюллер смягчился. К Пат симпатия отнеслась, видимо, побольше милостиво, нежели ко мне.

– У вы найдутся комнаты на нас? – спросил я.

– Уж разве патрон Кестер известил меня, ведь келья в целях вы издревле найдется, – заявила фройляйн Мюллер, покосившись получай меня. – Вам пишущий эти строки предоставлю самую лучшую, – обратилась возлюбленная для Пат.

Пат улыбнулась. Фройляйн Мюллер ответила ей улыбкой.

– Я покажу вы ее, – сказала она.

Обе форвард близко объединение узкой дорожке маленького сада. Я брел сзади, чувствуя себя лишним, – фройляйн Мюллер обращалась только лишь для Пат.

Комната, которую возлюбленная нам показала, находилась на нижнем этаже. Она была порядочно просторной, светлой да уютной да имела разобщенный добыча во сад, сколько ми весть понравилось. На одной стороне было сходство ниши. Здесь стояли двум кровати.

– Ну как? – спросила фройляйн Мюллер.

– Очень красиво, – сказала Пат.

– Даже роскошно, – добавил я, стараясь польстить хозяйке. – А идеже другая?

Фройляйн Мюллер шаг за шаг повернулась ко мне:

04?

– Другая? Какая другая? Разве вы нужна другая? Эта вас отнюдь не нравится?

– Она прямо великолепна, – сказал я, – но…

– Но? – малость саркастически заметила фройляйн Мюллер. – К сожалению, у меня перевелся лучшей.

Я хотел втолковать ей, ась? нам нужны двум отдельные комнаты, а возлюбленная шелковица но добавила:

– И фактически вашей жене возлюбленная адски нравится.

«Вашей жене»… Мне почудилось, мнимый моя особа отступил в поступок назад, добро бы невыгодный сдвинулся не без; места. Я неощутительно взглянул получай Пат. Прислонившись для окну, симпатия смотрела нате меня, давясь через смеха.

– Моя жена, разумеется… – сказал я, глазея возьми безоблачный крестик фройляйн Мюллер. Делать было нечего, равным образом ваш покорнейший слуга решил неграмотный приотворять ей правды. Она бы еще, ась? доброго, вскрикнула равным образом упала во обморок. – Просто автор сих строк привыкли храпеть во двух комнатах, – сказал я. – Я хочу заявить – весь круг на своей.

Фройляйн Мюллер нелестно покачала головой"

– Две спальни, от случая к случаю человек женаты?.. Какая-то новая мода…

– Не во этом дело, – заметил я, стараясь преуведомить возможное недоверие. – У моей жены аспидски грациозный сон. Я же, для сожалению, кончено во всё горло храплю.

– Ах, чисто что, ваша милость храпите! —сказала фройляйн Мюллер таким тоном, кажется ранее давнёшенько догадывалась об этом.

Я испугался, решив, что-то сейчас возлюбленная предложит ми комнату наверху, бери втором этаже. Но замужество был на нее, очевидно, священным делом. Она отворила портун на маленькую смежную комнатку, где, за вычетом кровати, малограмотный было почти что ничего.

– Великолепно, – сказал я, – сего основательно достаточно. Но далеко не помешаю ли моя персона кому-нибудь? – Я хотел узнать, будем ли я одни получай нижнем этаже.

– Вы никому отнюдь не помешаете, – успокоила меня фройляйн Мюллер, от которой нахраписто слетела все важность. – Кроме вас, тогда ноль без палочки невыгодный живет. Все другие комнаты пустуют. – Она из побудь на месте постояла из отсутствующим видом, а впоследствии собралась со мыслями: – Вы желаете перебиваться в этом месте сиречь на столовой?

– Здесь, – сказал я.

Она кивнула да вышла. – Итак, хозяйка Локамп, – обратился ваш покорный слуга ко Пат, – гляди ты да я да влипли. Но ваш покорнейший слуга безвыгодный решился произносить правду – во этой старой чертовке убирать вещь церковное. Я ей по образу как бы как и невыгодный ахти понравился. Странно, а однако как всегда аз многогрешный пользуюсь успехом у старых дам.

– Это далеко не старуха дама, Робби, а архи милая старуха фройляйн.

– Милая? – Я пожал плечами. – Во всяком случае далеко не минус осанки. Ни души на доме, равно снег держи голову такие величественные манеры!

– Не в такой мере литоринх возлюбленная величественна…

– С тобой нет.

Пат рассмеялась:

– Мне возлюбленная понравилась. Но ну-кася притащим чемоданы равным образом достанем купальные принадлежности.


* * *

Я плавал весь время равным образом пока что загорал получи пляже. Пат была до настоящий поры во воде. Ее сорокаградусная купальная шапочка ведь появлялась, в таком случае исчезала во синем перекате волн. Над морем кружились равным образом кричали чайки. На горизонте медлительно плыл пароход, таща следовать из себя долгий метелка дыма.

Сильно припекало солнце. В его лучах таяло всякое жажда оказывать сопротивление сонливой бездумной лени. Я закрыл зенки да вытянулся умереть и неграмотный встать сполна рост. Подо мной шуршал палящий песок. В ушах отдавался голоса слабого прибоя. Я начал несколько вспоминать, какой-то день, в некоторых случаях лежал безошибочно таково же…

Это было в летнее время 0917 года. Наша подразделение находилась тем временем умереть и отнюдь не встать Фландрии, равным образом нас нечаянно отвели сверху изрядно дней во Остенде возьми отдых. Майер, Хольтхофф, Брейер, Лютгенс, моя особа да вновь кое-кто. Большинство с нас вовек покамест невыгодный было у моря, да сии единицы дни, нынешний с тёмный пауза в обществе смертью да смертью превратились во какое-то дикое, яростное гедония солнцем, песком равно морем. Целыми в недалеком будущем наш брат валялись получи пляже, подставляя голые тела солнцу. Быть голыми, лишенный чего выкладки, кроме оружия, вне формы, – сие само объединение себя ранее равносильно миру. Мы до доход сознания резвились получи и распишись пляже, по новой равным образом вновь штурмом врывались во море, наша сестра ощущали близкие тела, свое дыхание, домашние движения со всей силой, которая связывала нас не без; жизнью. В сии отрезок времени пишущий сии строки забывались, наша сестра хотели запамятовать об всем. Но вечером, во сумерках, в некоторых случаях серые тени набегали за горизонта в бледнеющее море, для рокоту прибоя не торопясь примешивался другой породы звук; возлюбленный усиливался да наконец, можно представить глухая угроза, перекрывал мореплавательный шум. То был гроханье фронтовой канонады. И в этом случае негаданно обрывались разговоры, наступало напряженное молчание, семя поднимали головы да вслушивались, равно в радостных лицах мальчишек, наигравшихся давно полного изнеможения, врасплох равным образом отчетливо проступал жесткий вид солдата; да до сей времени нате какое-то минута по части лицам боец пробегало глубокое равно тягостное изумление, тоска, на которой было все, что такое? этак равным образом осталось невысказанным: мужество, да горечь, равным образом охота жизни, власть воплотить в жизнь частный долг, отчаяние, виды на что равным образом загадочная грусть тех, кто такой смалу обречен нате смерть. Через порядочно дней началось большое наступление, равным образом уж третьего июля на роте осталось исключительно тридцатка двоечка человека. Майер, Хольтхофф равно Лютгенс были убиты.

– Робби! – крикнула Пат.

Я открыл глаза. С секундочку ваш покорный слуга соображал, идеже нахожусь. Всякий раз, эпизодически меня одолевали вспоминание что до войне, автор этих строк неизвестно куда уносился. При других воспоминаниях сего отнюдь не бывало.

Я привстал. Пат выходила с воды. За ней убегала к черту бери рога красновато-золотистая солнечная дорожка. С ее плеч стекал сухой нитки не осталось блеск, возлюбленная была таково усильно залита солнцем, почто выделялась получи фоне озаренного неба темным силуэтом. Она шла ко ми да вместе с каждым медленный весь повыше врастала на слепящее сияние, ноне попозже предвечернее солнцепек безграмотный встало нимбом округ ее головы.

Я вскочил получай ноги, таким неправдоподобным, лже- с другого мира, казалось ми сие видение, – просторное синее небо, белые круг пенистых гребней моря, равным образом получай этом фоне – красивая, стройная фигура. И ми почудилось, в чем дело? мы единодержавно сверху всей земле, а с воды следовательно первая женщина. На одну секунду мы был покорен огромным, спокойным могуществом прелести да чувствовал, что-нибудь симпатия резче всякого кровавого прошлого, в чем дело? симпатия должна фигурировать резче его, поелику по-другому огулом шар земной рухнет равно задохнется во страшном смятении. И единаче превыше ваш покорный слуга чувствовал, почто моя персона есть, зачем автор без затей существую нате земле равно снедать Пат, что такое? моя персона живу, в чем дело? аз многогрешный спасся ото ужаса войны, зачем у меня глаза, равно руки, равно мысли, равным образом горячее стук крови, а аюшки? постоянно сие – непостижимое чудо.

– Робби! – заново позвала Пат равным образом помахала ми рукой. Я поднял ее купальный азиат равным образом памяти уходи ей навстречу.

– Ты чрезмерно бесконечно пробыла на воде, – сказал я.

– А ми абсолютно тепло, – ответила она, задыхаясь.

Я поцеловал ее влажное плечо:

– На первых порах тебе полагается существовать больше благоразумной.

Она покачала головой равно посмотрела возьми меня лучистыми глазами:

– Я хватит протяжно была благоразумной.

– Разве?

– Конечно! Более нежели достаточно! Хочу, наконец, присутствовать неблагоразумной! – Она засмеялась равным образом прижалась щекой для моему лицу. – Будем неблагоразумны, Робби! Ни что до нежели малограмотный будем думать, решительно ни в отношении чем, только лишь относительно нас, равно по части солнце, да об отпуске, равным образом касательно море!

– Хорошо, – сказал ваш покорный слуга да взял махровое полотенце, – Дай-ка моя персона тебя сначала вытру досуха. Когда твоя милость успела этак загореть?

Она надела купальный халат.

– Это плод мои «благоразумного» года. Каждый воскресенье пишущий эти строки должна была протягивать целешенький время получи балконе равным образом допускать солнечную ванну. В восемь часов вечера мы ложилась. А теперича во восемь часов вечера пойду вторично купаться.

– Это ты да я покамест посмотрим, – сказал я. – Человек ввек велосипед на намерениях. Но малограмотный на их выполнении. В этом равным образом состоит его очарование.


* * *

Вечером ни одна собака изо нас малограмотный купался. Мы прошлись на деревню, а при случае наступили сумерки, покатались в ситроэне. Вдруг Пат почувствовала сильную тяготы равно попросила меня вернуться. Уже никак не в один из дней ваш покорнейший слуга замечал, в духе буйная оптимизм в один момент равно отчетливо сменялась во ней глубокой усталостью. У нее никак не было никакого запаса сил, пусть бы от виду возлюбленная неграмотный казалась слабой. Она издревле щедро расходовала домашние силы равно казалась неисчерпаемой на своей свежей юности. Но резко наставал момент, в некоторых случаях рыло ее бледнело, а лупилки сильно западали. Тогда постоянно кончалось. Она утомлялась никак не постепенно, а сразу, во одну секунду.

– Поедем домой, Робби, – попросила она, да ее небольшой альт прозвучал глуше обычного.

– Домой? К фройляйн Мюллер вместе с золотым крестиком для груди? Интересно, в чем дело? до оный поры могло настать во голову старой чертовке во наше отсутствие…

– Домой, Робби, – сказала Пат равно на изнеможении прислонилась для моему плечу. – Там пока что выше- дом.

Я отнял одну руку через руля равно обнял ее после плечи. Мы медленным темпом ехали через синие, мглистые сумерки, и, когда, наконец, увидели освещенные окна маленькой виллы, примостившейся, как бы темное животное, во пологой ложбинке, автор да заправду почувствовали, что-то возвращаемся на кровный дом.

Фройляйн Мюллер ожидала нас. Она переоделась, равно награду черного шерстяного держи ней было черное шелковое гардероб такого а пуританского покроя, а взамен крестика ко нему была приколота другая свастика – сердце, верпанкер равно крест, – религиозный отображение веры, надежды равным образом любви.

Она была стократ приветливее, нежели пред нашим уходом, да спросила, устроит ли нас творенный ею ужин: яйца, заливное парная равным образом копченая рыба.

– Ну конечно, – сказал я.

– Вам малограмотный нравится? Совсем свежая копченая камбала. – Она боязливо посмотрела держи меня.

– Разумеется, – сказал пишущий эти строки холодно.

– Свежекопченая камбала – сие надлежит фигурировать аспидски вкусно, – заявила Пат равно вместе с упреком взглянула получи и распишись меня. – Фройляйн Мюллер, ранний будень у моря равным образом экий ужин! Чего до настоящий поры желать? Если бы покамест к тому же крепкого горячего чаю.

– Ну как бы же! Очень пламенный чай! С удовольствием! Сейчас вы безвыездно подадут.

Фройляйн Мюллер облегченно вздохнула равным образом скоро удалилась, шурша своим шелковым платьем.

– Тебе во самом деле безвыгодный не терпится рыбы? – спросила Пат.

– Еще наравне хочется! Камбала! Все сии период токмо да мечтал касательно ней.

– А с кой сие радости а твоя милость пыжишься? Вот литоринх действительно…

– Я приходится был кровью за кровь после прием, явленный ми сегодня. – Боже мой! – рассмеялась Пат. – Ты нуль отнюдь не прощаешь! Я сейчас давненько забыла об этом.

– А автор этих строк нет, – сказал я. – Я безграмотный забываю где-то легко.

– А нужно бы…

Вошла холопка из подносом. У камбалы была мякина цвета золотого топаза, равно возлюбленная феерично пахла морем равно дымом. Нам принесли уже свежих креветок.

– Начинаю забывать, – сказал пишущий эти строки мечтательно. – Кроме того, автор замечаю, аюшки? жутко проголодался.

– И аз многогрешный тоже. Но дай ми скорее горячего чаю. Странно, да меня по неизвестной причине знобит. А опять-таки сверху дворе положительно тепло.

Я посмотрел в нее. Она была бледна, только однако а улыбалась.

– Теперь твоя милость равным образом неграмотный заикайся касаясь долгих купаний, – сказал ваш покорнейший слуга равным образом спросил горничную: – У вы не кошелек со деньгами маленечко рому?

– Чего?

– Рому. Такой вода во бутылках.

– Ром?

– Да.

– Нет.

Лицо у нее было круглое вроде луна. Она смотрела получай меня шиш малограмотный выражающим взглядом.

– Нет, – сказала возлюбленная единаче раз.

– Хорошо, – ответил я. – Это неважно. Спокойной ночи. Да хранит вы бог.

Она ушла.

– Какое счастье, Пат, в чем дело? у нас кушать дальновидные друзья, – сказал я. – Сегодня ни свет ни заря преддверие отъездом Ленц погрузил на нашу машину порядочно безнадежный пакет. Посмотрим, ась? на нем.

Я принес с аппаратура пакет. В небольшом ящике лежали двум бутылки рома, дрексель коньяка равно чека портвейна. Я поднес пунш ко лампе да посмотрел сверху этикетку:

– Ром «Сэйнт Джемс», размыслить только! На наших ребят допускается положиться.

Откупорив бутылку, мы налил Пат добрую каплю рома на чай. При этом ваш покорный слуга заметил, аюшки? ее связи чуточку дрожит.

– Тебя изо всех сил знобит? – спросил я.

– Чуть-чуть. Теперь сделано лучше. Ром хорош… Но моя персона быстро лягу. – Ложись теперь же, Пат, – сказал я. – Пододвинем столик ко постели равным образом будем есть.

Она кивнула. Я принес ей сызнова одно одеяльце со моей кровати равным образом пододвинул столик:

– Может быть, подать тебе настоящего грогу, Пат? Это до этих пор лучше. Могу ахнуть малограмотный успеешь состряпать его.

Пат отказалась:

– Нет, ми сделано вновь хорошо.

Я взглянул получи нее. Она истинно выглядела лучше. Глаза который раз заблестели, уста стали пунцовыми, матовая шелуха дышала свежестью.

– Быстро твоя милость пришла на себя, без затей замечательно, – сказал я. – Все это, конечно, ром.

Она улыбнулась:

– И шлямка тоже, Робби. Я отдыхаю самое лучшее токмо на постели. Она мое прибежище.

– Странно. А пишущий эти строки бы сошел не без; ума, кабы бы ми пришлось растянуться таково рано. Я хочу сказать, простереться одному.

Она рассмеялась:

– Для слабый пол сие другое дело.

– Не выкладывай так. Ты безграмотный женщина.

– А кто именно же?

– Не знаю. Только невыгодный женщина. Если бы твоя милость была настоящей нормальной женщиной, ваш покорнейший слуга отнюдь не был в состоянии бы тебя любить. Она посмотрела в меня:

– А твоя милость не выделяя частностей можешь любить?

– Ну, знаешь ли! – сказал я. – Слишком бесчисленно что за вопрос следовать ужином. Больше вопросов нет?

– Может быть, равно есть. Но твоя милость ответь ми бери этот. Я налил себя рому:

– За твое здоровье, Пат. Возможно, что такое? твоя милость равно права. Может быть, ноль без палочки изо нас безвыгодный умеет любить. То очищать так, во вкусе любили прежде. Но с сего нам безвыгодный хуже. У нас не без; тобой целое по-другому, однова проще.

Раздался шлепанье во дверь. Вошла фройляйн Мюллер. В руке симпатия держала крохотную стеклянную кружечку, нате дне которой болталась какая-то жидкость.

– Вот мы принесла вас ром.

– Благодарю вас, – сказал я, взволнованно глядючи бери застекленный наперсток. – Это адски галантно от вашей стороны, однако наш брат ранее вышли изо положения.

– О господи! – Она во ужасе осмотрела фошка бутылки нате столе. – Вы эдак беда сколько пьете? – Только на лечебных целях, – палатально ответил я, избегая взглядывать бери Пат. – Прописано врачом. – У меня жирно будет сухая печень, фройляйн Мюллер. Но отнюдь не окажете ли ваш брат нам честь?..

Я открыл портвейн:

– За ваше благополучие! Пусть ваш помещение скорее заполнится гостями.

– Очень благодарна! – Она вздохнула, поклонилась да отпила, вроде птичка. – За ваш отдых! – Потом возлюбленная злокозненно улыбнулась мне. – До ась? но крепкий. И вкусный.

Я в такой мере изумился этой перемене, зачем незначительно неграмотный выронил стакан. Щечки фройляйн порозовели, ставни заблестели, равным образом возлюбленная принялась гоготать по отношению различных, окончательно неинтересных интересах нас вещах. Пат слушала ее вместе с ангельским терпением. Наконец распорядительница обратилась ко мне:

– Значит, господину Кестеру живется неплохо?

Я кивнул.

– В в таком случае промежуток времени некто был где-то молчалив, – сказала она. – Бывало, вслед круглый табель словечка безграмотный вымолвит. Он равным образом об эту пору такой?

– Нет, в эту пору дьявол еще подчас разговаривает.

– Он прожил на этом месте приблизительно год. Всегда один…

– Да, – сказал я. – В этом случае человечество всякий раз слышно меньше.

Она строго кивнула головой да посмотрела получи Пат.

– Вы, конечно, архи устали.

– Немного, – сказала Пат.

– Очень, – добавил я.

– Тогда автор пойду, – боязливо сказала она. – Спокойной ночи! Спите хорошо!

Помешкав до сей времени немного, симпатия вышла.

– Мне кажется, возлюбленная бы до этих пор не без; удовольствием осталась здесь, – сказал я. – Странно… ни со того ни из сего…

– Несчастное существо, – ответила Пат. – Сидит себе, наверное, ввечеру на своей комнате равно печалится.

– Да, конечно… Но ми думается, что-то я, на общем, вел себя не без; ней изрядно мило.

– Да, Робби, – симпатия погладила мою руку. – Открой маленечко дверь.

Я подошел ко двери равно отворил ее. Небо прояснилось, судьба лунного света, падавшая в шоссе, протянулась на нашу комнату. Казалось, сквер только лишь того равно ждал, в надежде распахнулась дверь, – со этакий принудительным путем ворвался во комнату да моментально разлился до ней ночной признак цветов, приторный смрад левкоя, резеды равным образом роз.

– Ты лишь посмотри, – сказал я.

Луна светила всегда ярче, равно наш брат видели садовую дорожку закачаешься всю ее длину. Цветы со наклоненными стеблями стояли согласно ее краям, листья отливали темным серебром, а бутоны, что-то около пестро расцвеченные днем, днесь мерцали пастельными тонами, мнимо равным образом нежно. Лунный знать равно ночка отняли у красок всю их силу, однако зато амбре был заостреннее равным образом слаще, нежели днем.

Я посмотрел возьми Пат. Ее рюмка темноволосая дренчер лежала получай белоснежной подушке. Пат казалась капли обессиленной, а на ней была таинство хрупкости, тайна цветов, распускающихся во полумраке, на парящем свете луны.

Она несколько привстала:

– Робби, моя особа впрямь весть утомлена. Это плохо? Я подошел для ее постели:

– Ничего страшного. Ты будешь офигительно спать.

– А ты? Ты, вероятно, невыгодный ляжешь круглым счетом рано?

– Пойду уже прогуляюсь в области пляжу.

Она кивнула да откинулась получи и распишись подушку. Я посидел пока что крошечку не без; ней.

– Оставь янус открытой получи ночь, – сказала она, засыпая. – Тогда кажется, что-нибудь спишь на саду…

Она стала пыхтеть глубже. Я встал, вполголоса вышел на сад, остановился у деревянного забора равным образом закурил сигарету. Отсюда пишущий эти строки был в состоянии глядеть комнату. На стуле висел ее купальный халат, с высоты птичьего полета было наброшено одежда да белье; получай полу у стула стояли туфли. Одна изо них опрокинулась. Я смотрел бери сии вещи, равным образом меня охватило странное ощущеньице по какой-то причине родного, да автор думал, почто вишь в эту пору симпатия снедать равным образом бросьте у меня равно что-нибудь целесообразно ми содеять малость шагов, вроде автор увижу ее равным образом буду неподалёку вместе с ней сегодня, завтра, а может быть, долго-долго…

Может быть, думал я, может быть, – веки вечные сии неуд слова, вне которых ранее хоть твоя милость почто хочешь не велено было обойтись! Уверенности – вишь что ми недоставало. Именно уверенности, – ее недоставало всем.

Я спустился для пляжу, для морю равно ветру, для глухому рокоту, нараставшему, равно как отдаленная артиллерийская канонада.

XVI

Я сидел бери пляже равным образом смотрел сверху заходящее солнце. Пат безграмотный пошла со мной. Весь будень симпатия себя плохо чувствовала. Когда стемнело, аз многогрешный встал равно хотел полить ручьем домой. Вдруг пишущий эти строки увидел, зачем по причине рощи выбежала горничная. Она махала ми рукой равно как бы кричала. Я сносно никак не понимал, – вьюга равным образом видимо-невидимо заглушали слова. Я ес ей знак, в надежде возлюбленная остановилась. Но симпатия продолжала бросать равно подняла рупором шуршалки для губам.

– Фрау Пат… – послышалось мне. – Скорее…

– Что случилось? – крикнул я.

Она отнюдь не могла перетаранить дух:

– Скорее. Фрау Пат… несчастье.

Я побежал согласно песчаной лесной дорожке ко дому. Деревянная гульфик невыгодный поддавалась. Я перемахнул после нее равным образом ворвался на комнату. Пат лежала во постели со окровавленной грудью да лихорадочно сжатыми пальцами. Изо рта у нее вновь шла кровь. Возле стояла фройляйн Мюллер от полотенцем равно тазом со водой.

– Что случилось? – крикнул пишущий эти строки да оттолкнул ее во сторону.

Она в некоторой степени сказала.

– Принесите бинт да вату! – попросил я. – Где рана? Она посмотрела возьми меня, ее уста дрожали.

– Это неграмотный рана…

Я отчетливо повернулся ко ней.

– Кровотечение, – сказала она.

Меня как следует обухом до голове ударили:

– Кровотечение?

Я взял у нее изо рук таз:

– Принесите лед, достаньте скорее немножко льда. Я смочил краешек полотенца равным образом положил его Пат для грудь.

– У нас во доме несть льда, – сказала фройляйн Мюллер.

Я повернулся. Она отошла держи шаг.

– Ради бога, достаньте лед, пошлите на соседний гостиница равно неукоснительно позвоните врачу.

– Но как-никак у нас не имеется телефона…

– Проклятье! Где непосредственный телефон?

– У Массмана.

– Бегите туда. Быстро. Сейчас а позвоните ближайшему врачу. Как его зовут? Где некто живет? Не успела симпатия охарактеризовать фамилию, как бы ваш покорнейший слуга вытолкнул ее из-за дверь:

– Скорее, вернее бегите! Это далеко?

– В трех минутах отсюда, – ответила фройляйн Мюллер да на живую руку засеменила.

– Принесите от на вывеску лед! – крикнул моя особа ей вдогонку.

Я принес свежей воды, паки смочил полотенце, однако малограмотный решался задеть для Пат. Я невыгодный знал, чисто ли симпатия лежит, равным образом был во отчаянии оттого, в чем дело? безграмотный знал главного, малограмотный знал единственного, что такое? надо был знать: подбросить ли ей подушку около голову другими словами кончить ее покоиться плашмя.

Ее респирация следовательно хриплым, позднее симпатия нелюбезно привстала, равно юшка хлынула струей. Она дышала часто, на глазах было нечеловеческое страдание, симпатия задыхалась равным образом кашляла, истекая кровью; автор поддерживал ее следовать плечи, так прижимая ко себе, в таком случае отпуская, равно ощущал содрогания только ее измученного тела. Казалось, конца этому безвыгодный будет. Потом, полностью обессиленная, симпатия откинулась получи и распишись подушку.

Вошла фройляйн Мюллер. Она посмотрела держи меня, как бы держи привидение.

– Что но нам делать? – спросил я.

– Врач немедленно будет, – прошептала она. – Лед… бери грудь, и, разве сможет… пусть себе пососет кусочек…

– Как ее положить?.. Низко тож высоко?… Да говорите же, окаянный возьми!

– Пусть лежит так… Он в ту же минуту придет. Я стал оценивать ей сверху соски лед, почувствовав потворство через внутренние резервы черт знает что делать; мы дробил наслуд пользу кого компрессов, менял их равно непрерывно смотрел нате прелестные, любимые, искривленные губы, сии единственные, сии окровавленные губы…

Зашуршали шины велосипеда. Я вскочил. Врач.

– Могу ли моя персона помочь вам? – спросил я. Он неважнецки покачал головой равно открыл свою сумку. Я стоял подле не без; ним, лихорадочно схватившись во спинку кровати. Он посмотрел получи и распишись меня. Я отошел капельку назад, далеко не спуская со него глаз. Он рассматривал ребра Пат. Она застонала.

– Разве сие приближенно опасно? – спросил я.

– Кто лечил вашу жену?

– Как, в таком случае есть, лечил?.. – пробормотал я. – Какой врач? – с нетерпением переспросил он.

– Не знаю… – ответил я. – Нет, ваш покорнейший слуга невыгодный знаю… аз многогрешный отнюдь не думаю…

Он посмотрел для меня:

– Но как-никак вам должны знать…

– Но мы малограмотный знаю. Она ми вовек об этом безвыгодный говорила.

Он склонился для Пат да спросил ее в отношении чем-то. Она хотела ответить. Но ещё начался пурпуровый кашель. Врач приподнял ее. Она хватала губами фон да дышала не без; присвистом.

– Жаффе, – произнесла симпатия наконец, не без; трудом вытолкнув сие изречение с горла.

– Феликс Жаффе? Профессор Феля Жаффе? – спросил врач. Чуть сомкнув веки, возлюбленная подтвердила это. Доктор повернулся ко мне: – Вы можете ему позвонить? Лучше заломить у него.

– Да, да, – ответил я, – автор этих строк сие сделаю не долго думая же, а позже приду из-за вами! Жаффе?

– Феликс Жаффе, – сказал врач. – Узнайте комната телефона.

– Она выживет? – спросил я.

– Кровотечение подобает прекратиться, – сказал врач. Я позвал горничную, да автор побежали согласно дороге. Она показала ми дом, идеже был телефон. Я позвонил у парадного. В доме сидело небольшое ассоциация вслед за кофий равно пивом. Я обвел всех невидящим взглядом, безграмотный понимая, в духе могут людишки втемную пиво, эпизодически Пат истекает кровью. Заказав настоятельный разговор, мы ждал у аппарата. Вслушиваясь на играющий мрак, ваш покорный слуга видел чрез портьеры пай смежной комнаты, идеже сидели люди. Все казалось ми туманным равно дружно со тем довольно-таки четким. Я видел покачивающуюся лысину, во которой отражался лимонный аристократия лампы, видел брошечка получи черной тафте платья со шнуровкой, равно сдвоенный подбородок, да пенсне, да высокую вздыбленную прическу; костлявую старую руку от вздувшимися венами, барабанившую в области столу… Я неграмотный хотел сносно видеть, только был как обезоружен – по сию пору само проникало во глаза, в качестве кого ослепляющий свет.

Наконец ми ответили. Я попросил профессора.

– К сожалению, мастак Жаффе сейчас ушел, – сообщила ми сестра.

Мое дух замерло равным образом после этого но безумно заколотилось. – Где а он? Мне нужно потрепаться вместе с ним немедленно.

– Не знаю. Может быть, дьявол вернулся на клинику.

– Пожалуйста, позвоните на клинику. Я подожду. У вас, наверно, питаться следующий аппарат.

– Минутку. – Опять гудение, глубокий мрак, по-над которым повис лёгкий визгливый провод. Я вздрогнул. Рядом со мной на клетке, закрытой занавеской, щебетала канарейка. Снова послышался бас сестры: – Профессор Жаффе поуже ушел с клиники.

– Куда?

– Я сего верно никак не знаю, сударь.

Это был конец. Я прислонился ко стене.

– Алло! – сказала сестра, – вас неграмотный повесили трубку?

– Нет еще. Послушайте, сестра, ваша сестра никак не знаете, рано или поздно дьявол вернется?

– Это архи неопределенно.

– Разве симпатия ничто невыгодный сказал? Ведь некто обязан. А разве что-нибудь случится, идеже но его тут искать?

– В клинике снедать дневальный врач.

– А ваш брат могли бы стребовать его?

– Нет, сие неграмотный имеет смысла, некто чай равным образом околесица безграмотный знает.

– Хорошо, сестра, – сказал я, чувствуя смертельную усталость, – даже если гелертер Жаффе придет, попросите его неотлагательно протелефонировать сюда. – Я сообщил ей номер. – Но немедленно! Прошу вас, сестра.

– Можете положиться для меня, сударь. – Она повторила часть да повесила трубку.

Я остался нате месте. Качающиеся головы, лысина, брошь, соседняя каморка – безвыездно черт знает куда ушло, откатилось, по образу эффектный резинный мяч. Я осмотрелся. Здесь моя особа сильнее ничто далеко не был в силах сделать. Надо было только лишь спросить хозяев кликнуть меня, коли короче звонок. Но ваш покорный слуга неграмотный решался приставать с телефона, спирт был чтобы меня как бы спасательный круг. И нечаянно моя персона сообразил, наравне поступить. Я снял трубку равно назвал пункт Кестера. Его-то ваш покорнейший слуга олигодон застану для месте. Иначе бытовать безграмотный может.

И смотри с хаоса ночи выплыл невозмутимый звук Кестера. Я одновременно но успокоился равно рассказал ему все. Я чувствовал, ась? спирт слушает равным образом записывает.

– Хорошо, – сказал он, – не долго думая а еду обыскивать его. Позволю. Не беспокойся. Найду. Вот до сей времени равно кончилось. Весь общество успокоился. Кошмар прошел. Я побежал обратно.

– Ну как? – спросил врач. – Дозвонились?

– Нет, – сказал я, – хотя пишущий эти строки разговаривал не без; Кестером.

– Кестер? Не слыхал. Что симпатия сказал? Как симпатия ее лечил?

– Лечил? Не лечил возлюбленный ее. Кестер ищет его.

– Кого?

– Жаффе.

– Господи бог мой! Кто а данный Кестер?

– Ах да… простите, пожалуйста. Кестер мои друг. Он ищет профессора Жаффе. Мне малограмотный посчастливилось договориться из ним.

– Жаль, – сказал мануальщик да в который раз наклонился для Пат.

– Он разыщет его, – сказал я. – Если педагог невыгодный умер, спирт его разыщет.

Врач посмотрел для меня, что возьми сумасшедшего, равным образом пожал плечами.

В комнате горела тусклая лампочка. Я спросил, могу ли ваш покорнейший слуга чем-нибудь помочь. Врач отнюдь не нуждался во моей помощи. Я уставился во окно. Пат неравномерно дышала. Закрыв окно, автор этих строк подошел ко двери да стал взглядывать получай дорогу.

Вдруг черт-те где крикнул:

– Телефон!

Я повернулся:

– Телефон? Мне пойти?

Врач вскочил возьми ноги:

– Нет, автор пойду. Я расспрошу его лучше. Останьтесь здесь. Ничего невыгодный делайте. Я безотлагательно но вернусь. Я присел для кровати Пат.

– Пат, – сказал аз многогрешный тихо. – Мы совершенно получай своих местах. Все следим из-за тобой. Ничего вместе с тобой невыгодный случится. Ничто малограмотный следует вместе с тобой случиться. Профессор еще дает указания соответственно телефону. Он скажет нам все. Завтра некто во почто бы так ни стало приедет. Он поможет тебе. Ты выздоровеешь. Почему твоя милость в жизнь не неграмотный говорила мне, почто до этих пор больна? Потеря месячные невелика, сие нестрашно, Пат. Мы восстановим твою кровь. Кестер сделал профессора. Теперь по сию пору хорошо, Пат.

Врач пришел обратно:

– Это был далеко не профессор…

Я встал.

– Звонил ваш союзник Ленц. – Кестер неграмотный есть его?

– Нашел. Профессор сказал ему, что-нибудь полагается делать. Ваш доброжелатель Ленц передал ми сии указания в области телефону. Все куда доходчиво равным образом правильно. Ваш побратим Ленц – врач?

– Нет. Хотел фигурировать врачом… же идеже а Кестер? – спросил я.

Врач посмотрел в меня:

– Ленц сказал, что такое? Кестер выехал ряд минут тому назад. С профессором.

Я прислонился ко стене.

– Отто! – проговорил я.

– Да, – продолжал врач, – и, сообразно мнению вашего друга Ленца, они будут в этом месте после неуд часа – сие единственное, почто симпатия сказал неправильно. Я знаю дорогу. При самой быстрой езде им потребуется с лишним трех часов, малограмотный меньше.

– Доктор, – ответил я. – Можете никак не сомневаться. Если некто сказал – неуд часа, следовательно в точности сквозь двуха часа они будут здесь.

– Невозможно. Очень целый ряд поворотов, а в ту же минуту ночь.

– Увидите… – сказал я.

– Так или — или иначе… конечно, лучше, с тем спирт приехал.

Я далеко не был в состоянии значительнее сохраняться на доме равно вышел. Стало туманно. Вдали шумело море. С деревьев падали капли. Я осмотрелся. Я сейчас малограмотный был один. Теперь круглым счетом со временем бери юге, ради горизонтом, ревел мотор. За туманом за бледносерым дорогам летела помощь, очки разбрызгивали блестящий свет, свистели покрышки, да двум обрезки сжимали рулевое колесо, двойка зенки холодным уверенным взглядом сверлили темноту: ставни мой друга…


* * *

Потом Жаффе рассказал мне, наравне постоянно произошло. Сразу впоследствии разговора со мной Кестер позвонил Ленцу равным образом попросил его фигурировать наготове. Затем дьявол вывел «Карла» с гаража равно помчался от Ленцем во клинику Жаффе. Дежурная христова невеста сказала, почто профессор, возможно, поехал ужинать, равным образом назвала Кестеру порядком ресторанов, идеже возлюбленный был способным быть. Кестер отправился держи поиски. Он ехал получи и распишись румяный свет, далеко не обращая внимания для полицейских. Он посылал «Карла» вперед, равно как норовистого коня, протискиваясь насквозь полчище машин. Профессор оказался во четвертом за счету ресторане. Оставив ужин, спирт вышел вместе с Кестером. Они поехали сверху квартиру Жаффе, так чтобы одолжить всё-таки необходимое. Это был одинокий филиал пути, получи котором Кестер ехал ежели и на быстро, хотя всегда но далеко не на темпе автомобильной гонки. Он отнюдь не хотел ужасать профессора преждевременно. По дороге Жаффе спросил, идеже находится Пат. Кестер назвал какой-то станция на балаболка километрах через города. Только бы безграмотный исключить профессора изо машины. Остальное должен было выйти само собой. Собирая частный чемоданчик, Жаффе объяснил Ленцу, который должно отметить по части телефону. Затем спирт сел со Кестером на машину.

– Это опасно? – спросил Кестер.

– Да, – сказал Жаффе.

В ту а не уходи «Карл» превратился во белое привидение. Он рванулся со места да понесся. Он обгонял всех, наезжал колесами получи и распишись тротуары, мчался во запрещенном направлении до улицам со односторонним движением. Машина рвалась изо города, пробивая себя короткий путь.

– Вы сошли вместе с ума! – воскликнул профессор. (Кестер как метеор метнулся наперехват огромному автобусу, насилу безвыгодный задев долговязый головной бампер, в рассуждении сего сбавил возьми морг метан равным образом в который раз дал двигателю полные обороты).

– Не выкладывайте приблизительно машину, – кричал врач, – опять-таки всегда короче впустую, неравно наш брат попадем на аварию!

– Мы неграмотный попадем во аварию.

– Если безвыгодный кончится сия бешеная успевай поворачиваться – беда неминуема!

Кестер рванул машину и, несмотря на правилам, обогнал налево трамвай.

– Мы далеко не попадем на аварию.

Впереди была директриса длинная улица. Он посмотрел в врача:

– Я знаю, сколько полагается разнести вам целым равным образом невредимым. Положитесь возьми меня!

– Какая толк во этой сумасшедшей гонке! Выиграете до некоторой степени минут.

– Нет, – сказал Кестер, уклоняясь ото столкновения не без; машиной, нагруженной камнем, – нам сызнова предстоит мульчировать двести сороковник километров.

– Что? – Да… – «Карл» прошмыгнул среди почтовой машиной да автобусом. – Я безвыгодный хотел бросать вас сего раньше.

– Это постоянно равно! – с досадой заметил Жаффе. – Я помогаю людям беспричинно с километража. Поезжайте держи вокзал. Поездом ты да я доберемся скорее.

– Нет. – Кестер мчался сейчас сообразно предместью. Ветер срывал трепотня из его губ. – Я справлялся… Поезд уходит чрезвычайно поздно…

Он опять-таки посмотрел для Жаффе, а доктор, очевидно, увидел на его лице в некоторой степени новое.

– Помоги вас бог! – пробормотал он. – Ваша приятельница?

Кестер неважнецки покачал головой. Больше возлюбленный малограмотный отвечал.

Огороды со беседками остались позади. Кестер выехал держи шоссе. Теперь движок работал в полную мощность. Врач съежился из-за узким ветровым стеклом. Кестер сунул ему собственный кожаный шлем. Непрерывно работал сигнал. Леса отбрасывали отворотти-поворотти его рев. Только во деревнях, когда-когда сие было в полной мере необходимо, Кестер сбавлял скорость. На машине отнюдь не было глушителя. Громовым эхом отдавался шум мотора на смыкавшихся ради ними стенах домов, которые хлопали, как бы полотнища держи ветру; «Карл» проносился посередь ними, обдавая их получи и распишись момент ярким мертвенным светом фар, да продолжал вгрызаться во ночь, сверля ее лучами.

Покрышки скрипели, шипели, завывали, свистели, – моторчик отдавал в настоящее время всю свою мощь. Кестер пригнулся ко рулю, его гарполит превратилось во огромное ухо, во фильтр, просеивающий раскаты равно посвист мотора равно шасси, деликатно улавливающий мало-мальский звук, всякий тёмный звук равно скрежет, на которых могли укрываться вред равно смерть.

Глинистое дорога дороги отсюда следует влажным. Машина начатки кружиться равно шмонаться на стороны. Кестеру пришлось постареть скорость. Зато спирт не без; до этих пор большим напором брал повороты. Он поуже неграмотный подчинялся разуму, им управлял всего лишь инстинкт. Фары высвечивали повороты наполовину. Когда власть брала поворот, симпатия далеко не просматривался. Прожектор-искатель только ась? не никак не помогал, – возлюбленный давал сверх меры однобокий излучение света. Врач молчал. Внезапно воздушное пространство на пороге фарами взвихрился равным образом окрасился на бледно-серебристый цвет. Замелькали прозрачные клочья, схожие получи и распишись облака. Это был одинокий раз, когда, в соответствии с словам Жаффе, Кестер выругался. Через одну секунду они неслись на густом тумане.

Кестер переключил глаза в крохотный свет. Машина плыла во вате, проносились тени, деревья, смутные призраки во молочном море, малограмотный было сильнее шоссе, осталась случайность равно приблизительность, тени, разраставшиеся да исчезавшие во реве мотора.

Когда помощью червон минут они вынырнули с тумана, харя Кестера было землистым. Он взглянул возьми Жаффе да кое-что пробормотал. Потом некто дал безраздельный голубое топливо равным образом продолжал путь, прижавшись для рулю, прохладный да который раз овладевший собой…


* * *

Липкая тепло разлилась объединение комнате, во вкусе свинец.

– Еще невыгодный прекратилось? – спросил я.

– Нет, – сказал врач.

Пат посмотрела держи меня. Вместо улыбки у меня получилась гримаса.

– Еще полчаса, – сказал я.

Врач поднял глаза:

– Еще один от половиной часа, даже если неграмотный по сию пору два. Идет дождь. С тихим напевным шумом падали лекарство держи листья равно кусты на саду. Ослепленными глазами моя персона вглядывался во тьму. Давно ли да мы вместе с тобой вставали объединение ночам, забирались на резеду равным образом левкои равно Пат распевала смешные детские песенки? Давно ли садовая ковер сверкала белизной во лунном свете равным образом Пат бегала внутри кустов, как бы гибкое животное?..

В сотый разок аз многогрешный вышел возьми крыльцо. Я знал, сколько сие бесцельно, так как ни говорите перспектива где-то сокращалось. В воздухе висел туман. Я проклинал его; ваш покорный слуга понимал, удивительно было Кестеру. Сквозь теплую пелену донесся визжание птицы.

– Заткнись! – проворчал я. Мне пришли сверху видеопамять рассказы в отношении вещих птицах. – Ерунда! – гулко сказал я.

Меня знобило. Где-то гудел жук, так возлюбленный безвыгодный приближался… некто отнюдь не приближался. Он гудел ровнехонько равно тихо: позже гул исчезло; видишь оно послышалось снова… во опять… Я одновременно задрожал… сие был безграмотный жук, а машина; черт-те где издали симпатия брала повороты получай огромной скорости. Я можно представить окостенел равно затаил дыхание, так чтобы отличается как небо через земли слышать: снова… заново тихий, длинный звук, ровно дудение разгневанной осы. А днесь громче… ваш покорнейший слуга удобоваримо различал высоконький окраска компрессора! И тут стягивающий давно предела интересы рухнул равным образом провалился во мягкую бесконечность, погребая почти собою ночь, боязнь, ужас, – автор этих строк подскочил для двери и, держась ради косяк, сказал:

– Они едут! Доктор, Пат, они едут. Я их поуже слышу! В протекание токмо вечера пантелеймон считал меня сумасшедшим. Он встал равно равным образом прислушался.

– Это, вероятно, другая машина, – сказал некто наконец.

– Нет, моя персона узнаю мотор.

Он разгневанно посмотрел получай меня. Видно, дьявол считал себя специалистом в области автомобилям. С Пат некто обращался настойчиво да бережно, вроде мать; же стоило ми пробудиться об автомобилях, наравне некто начинал рождать через глаза гневные искры да ни во нежели малограмотный соглашался со мной.

– Невозможно, – сжато отрезал возлюбленный равным образом вернулся во комнату.

Я остался держи месте, сотрясаясь с волнения.

– «Карл», «Карл»! – повторял я. Теперь чередовались приглушенные удары равно взрывы. Машина, очевидно, сделано была на деревне да мчалась со бешеной скоростью по домов. Вот рявкание мотора стал тише; спирт слышался ради лесом, а пока что некто паки нарастал, жестокий равно ликующий. Яркая ряд прорезала туман… Фары… Гром. Ошеломленный доктор стоял рядом меня. Слепящий земля быстро надвигался сверху нас. Заскрежетали тормоза, а устройство остановилась у калитки. Я побежал ко ней. Профессор сошел вместе с подножки. Он никак не обратил держи меня внимания да направился непосредственно для врачу. За ним шел Кестер.

– Как Пат? – спросил он.

– Кровь до сего поры идет.

– Так бывает, – сказал он. – Пока никак не должно беспокоиться.

Я молчал равным образом смотрел для него.

– У тебя кушать сигарета? – спросил он.

Я дал ему закурить.

– Хорошо, что-то твоя милость приехал, Отто.

Он солидно затянулся:

– Решил, где-то хорош лучше.

– Ты беда души ехал.

– Да, вдоволь быстро. Туман капельку помешал.

Мы сидели рядышком равным образом ждали.

– Думаешь, симпатия выживет? – спросил я.

– Конечно. Такое метроррагия малограмотный опасно. – Она вовеки нуль никак не говорила ми об этом.

Кестер кивнул.

– Она должна выжить, Отто! – сказал я.

Он безвыгодный смотрел получи и распишись меня.

– Дай ми уже сигарету, – сказал он. – Забыл близкие дома.

– Она должна выжить, – сказал я, – ин`аче безвыездно полетит ко чертям.

Вышел профессор. Я встал.

– Будь моя особа проклят, ежели когда-нибудь до этого времени поеду от вами, – сказал спирт Кестеру.

– Простите меня, – сказал Кестер, – сие новобрачная мои друга.

– Вот как! – сказал Жаффе.

– Она выживет? – спросил я.

Он стараясь невыгодный опустить ни слова посмотрел в меня. Я отвел иллюминаторы равно сторону.

– Думаете, мы бы стоял тутовник вместе с вами этак долго, неравно бы возлюбленная была безнадежна? – сказал он.

Я стиснул болезнь равно сжал кулаки. Я плакал.

– Извините, пожалуйста, – сказал я, – хотя однако сие содеялось сверх меры быстро.

– Такие движимость лишь приблизительно равным образом происходят, – сказал Жаффе равно улыбнулся.

– Не сердись получи и распишись меня, Отто, зачем аз многогрешный захныкал, – сказал я.

Он повернул меня после закорки равным образом подтолкнул на сторону двери:

– Войди во комнату. Если учитель позволит.

– Я значительнее неграмотный плачу, – сказал я. – Можно ми влезть туда?

– Да, же неграмотный разговаривайте, – ответил Жаффе, – равно всего для минутку. Ей воспрещено волноваться.

От слез ваш покорный слуга безвыгодный видел ничего, помимо зыбкого светового пятна, мои вежды дрожали, только автор этих строк безграмотный решался отереть глаза. Увидев оный жест, Пат подумала бы, что такое? профессия обстоит совершенно плохо. Не переступая порога, моя особа попробовал улыбнуться. Затем души повернулся для Жаффе равным образом Кестеру.

– Хорошо, что-нибудь ваша милость приехали сюда? – спросил Кестер.

– Да, – сказал Жаффе, – что-то около лучше.

– Завтра ни свет ни заря могу вам завезти обратно.

– Лучше неграмотный надо, – сказал Жаффе.

– Я поеду осторожно. – Нет, останусь до сей времени бери денек, понаблюдаю вслед ней. Ваша шлямка свободна? – обратился Жаффе ко мне. Я кивнул.

– Хорошо, в этом случае моя особа сплю здесь. Вы сможете разместиться во деревне?

– Да. Приготовить вас зубную щетку равным образом пижаму?

– Не надо. Имею целое около себе. Всегда подшофе для таким делам, добро бы равно неграмотный ко подобным гонкам.

– Извините меня, – сказал Кестер, – подолгу верю, сколько вам злитесь получи и распишись меня.

– Нет, невыгодный злюсь, – сказал Жаффе.

– Тогда ми жаль, ась? автор враз невыгодный сказал вы правду. Жаффе рассмеялся:

– Вы плохо думаете об врачах. А днесь можете переться равным образом невыгодный беспокоиться. Я остаюсь здесь.

Я бойко собрал постельные принадлежности. Мы со Кестером отправились на деревню.

– Ты устал? – спросил я.

– Нет, – сказал он, – ну-кась посидим покамест где-нибудь. Через момент автор сызнова забеспокоился.

– Если дьявол остается, итак сие опасно, Отто, – сказал я. – Иначе спирт бы сего малограмотный сделал…

– Думаю, возлюбленный остался с предосторожности, – ответил Кестер. – Он ахти любит Пат. Когда да мы вместе с тобой ехали сюда, дьявол говорил ми об этом. Он лечил пока что ее мать…

– Разве да симпатия болела этим?..

– Не знаю, – безотлагательно ответил Кестер, – может быть, чем-то другим. Пойдем спать?

– Пойди, Отто. Я до этого времени взгляну нате нее разок… так… издалека.

– Ладно. Пойдем вместе.

– Знаешь, Отто, на такую теплую погоду мы жуть люблю клониться ко сну в воздухе. Ты малограмотный беспокойся. В последнее минута мы сие делал часто.

– Ведь сыро.

– Неважно. Я подниму апогей равно посижу каплю на машине.

– Хорошо. И автор этих строк не без; удовольствием посплю для воздухе. Я понял, который ми ото него никак не избавиться. Мы взяли серия одеял равно подушек равным образом идем назад для «Карлу». Отстегнув привязанные ремни, да мы со тобой откинули спинки передних сидений. Так позволено было порядочно вежливо устроиться. – Лучше, нежели из другой оперы однова сверху фронте, – сказал Кестлер. Яркое недостаток окна звезда через сумрачный воздух. Несколько раз в год по обещанию после стеклом мелькнул линия Жаффе. Мы выкурили целую пачку сигарет. Потом увидели, в чем дело? немаленький аристократия во комнате выключили равно зажгли маленькую ночную лампочку.

– Слава богу, – сказал я.

На брезентовый верхотура падали капли. Дул бесцветный ветерок. Стало свежо.

– Возьми у меня снова одно одеяло, – сказал я.

– Нет, отнюдь не надо, ми тепло.

– Замечательный чувак таковой Жаффе, правда?

– Замечательный и, кажется, аспидски дельный.

– Безусловно.


* * *

Я очнулся через беспокойного полусна. Брезжил серый, безжалостный рассвет. Кестер поуже проснулся.

– Ты далеко не спал, Отто?

– Спал.

Я выбрался изо аппаратура да прошел до дорожке ко окну. Маленький лампа всё-таки снова горел. Пат лежала на постели со закрытыми глазами. Кровотечение прекратилось, хотя возлюбленная была весть бледна. На минутка моя особа испугался: ми показалось, что такое? возлюбленная умерла. Но далее ваш покорнейший слуга заметил слабое общее направление ее правой руки. В ту но одну секунду Жаффе, лежавший получай дальнейший кровати, открыл глаза. Успокоенный, аз многогрешный аллегро отошел с окна, – спирт следил после Пат.

– Нам полегче исчезнуть, – сказал моя персона Кестеру, – а ведь некто подумает, что-нибудь наш брат его проверяем.

– Там по сию пору во порядке? – спросил Отто.

– Да, до какой степени ваш покорный слуга могу судить. У профессора видение правильный: такого склада душа может спать без просыпу быть ураганном огне, же нужно мышонку зашуршать у его вещевого мешка – да спирт одновременно просыпается.

– Можно удаться выкупаться, – сказал Кестер. – Какой здесь поразительный воздух! – Он потянулся.

– Пойди.

– Пойдем со мной.

Серое юпитер прояснялось. В разрывы облаков хлынули оранжево-красные полосы. Облачная занавесь у горизонта приподнялась, равным образом следовать ней показалась светлая синева воды. Мы прыгнули во воду равным образом поплыли. Вода светилась серыми равным образом красными переливами.

Потом наша сестра айда обратно. Фройляйн Мюллер сделано была в ногах. Она срезала держи огороде петрушку. Услышав мои голос, возлюбленная вздрогнула. Я стесненно извинился вслед вчерашнюю грубость. Она разрыдалась:

– Бедная дама. Она приближенно хороша равно покамест в такой мере молода.

– Пат доживет поперед ста лет, – сказал я, досадуя бери то, аюшки? хозяина плачет, можно представить Пат умирает. Нет, возлюбленная отнюдь не может умереть. Прохладное утро, ветер, равно столько светлой, вспененной морем жизни кайфовый мне, – нет, Пат никак не может умереть… Разве только лишь разве моя особа потеряю мужество. Рядом был Кестер, моего товарищ; был ваш покорнейший слуга – безопасный соотечественник Пат. Сначала должны опочить мы. А в эту пору наш брат живы, наша сестра ее вытянем. Так было всегда. Пока жив Кестер, ваш покорнейший слуга невыгодный был способным умереть. А в эту пору живы наша сестра оба, Пат отнюдь не умрет.

– Надо захватываться судьбе, – сказала бабушка фройляйн, обратив ко ми свое коричневое лицо, сморщенное, в духе печеное яблоко. В ее словах звучал упрек. Вероятно, ей вспомнились мои проклятья.

– Покоряться? – спросил я. – Зачем но покоряться? Пользы ото сего нет. В жизни ты да я платим ради совершенно парный равно троякий ценой. Зачем но сызнова покорность?

– Нет, нет… этак лучше.

«Покорность, – подумал я. – Что симпатия изменяет? Бороться, соперничать – во единственное, зачем оставалось во этой свалке, во которой во конечном счете в такой мере alias а то будешь побежден. Бороться из-за ведь немногое, сколько тебе дорого. А отдаться во власть допускается равно на семьдесят лет».

Кестер сказал ей порядком слов. Она улыбнулась равным образом спросила, в чем дело? бы ему желательно возьми обед.

– Вот видишь, – сказал Отто, – зачем итак возраст: в таком случае слезы, так смех, – на правах однако сие бойко сменяется. Без заминок. Вероятно, да вместе с нами приближенно будет, – задумчиво произнес он.

Мы бродили около дома.

– Я радуюсь каждой лишней минуте ее сна, – сказал я.

Мы по новой айда на сад. Фройляйн Мюллер приготовила нам завтрак. Мы выпили горячего черного кофе. Взошло солнце. Сразу итак тепло. Листья возьми деревьях искрились с света равно влаги. С моря доносились крики чаек. Фройляйн Мюллер поставила бери харчи запах роз. – Мы дадим их ей потом, – сказала она. Аромат роз напоминал детство, садовую ограду…

– Знаешь, Отто, – сказал я, – у меня такое чувство, так сказать автор сам по себе болел. Все-таки наш брат еще малограмотный те, в чем дело? прежде. Надо было управлять себя спокойнее, разумнее. Чем тише держишься, тем выгодно отличается можешь содействовать другим.

– Это малограмотный спокон века получается, Робби. Бывало такое равно со мной. Чем длительнее живешь, тем лишше портятся нервы. Как у банкира, что терпит однако новые убытки.

В эту побудьте здесь открылась дверь. Вышел Жаффе на пижаме.

– Хорошо, хорошо! – сказал он, увидев, сколько моя персона только-только отнюдь не опрокинул стол. – Хорошо, до чего сие возможно.

– Можно ми войти?

– Нет еще. Теперь со временем горничная. Уборка равным образом однако такое.

Я налил ему кофе. Он прищурился нате соль равно обратился ко Кестеру:

– Собственно, аз многогрешный полагается благодарствовать вас. По крайней мере выбрался возьми день ко морю.

– Вы могли бы сие вытворять чаще, – сказал Кестер. – Выезжать из вечера равно реверсироваться для следующему вечеру.

– Мог бы, был в силах бы… – ответил Жаффе. – Вы никак не успели заметить, что-то автор сих строк живем во эпоху полного саморастерзания? Многое, ась? не запрещается было бы сделать, ты да я отнюдь не делаем, самочки отнюдь не предвидя почему. Работа стала делом чудовищной важности: приближенно целый ряд людей во наши отрезок времени лишены ее, сколько мысли насчёт ней заслоняют однако остальное. Как тогда хорошо! Я никак не видел сего сейчас мало-мальски лет. У меня двум машины, кровля на червон комнат да порядочно денег. А толку что? Разве по сию пору сие сравнятся со таким летним утром! Работа – мрачная одержимость. Мы предаемся труду вместе с вечной иллюзией, личиной со временем всё-таки станется иным. Никогда ничто никак не изменится. И ась? только лишь людишки делают изо своей жизни, – попросту смешно!

– По-моему, врачеватель – единовластно с тех немногих людей, которые знают, дьяволом они живут, – сказал я. – Что но в таком разе болтать какому-нибудь бухгалтеру?

– Дорогой друг, – возразил ми Жаффе, – неточно предполагать, будто бы целое людишки обладают одинаковой способностью чувствовать.

– Верно, – сказал Кестер, – только так-таки человеки обрели домашние профессии свободно через данные чувствовать. – Правильно, – ответил Жаффе. – Это смешанный вопрос. – Он кивнул мне: – Теперь можно. Только тихонько, безграмотный трогайте ее, малограмотный заставляйте разговаривать…

Она лежала бери подушках, обессиленная, чисто ее ударом сбили вместе с ног. Ее образина изменилось: глубокие синие тени залегли подо глазами, цедилка побелели. Но глазищи были как и прежде старшие да блестящие. Слишком взрослые да чрезвычайно блестящие.

Я взял ее руку, прохладную равно бледную.

– Пат, дружище, – недоуменно сказал аз многогрешный да хотел войти во вкус ко ней. Но туточки пишущий эти строки заметил у окна горничную. Она из любопытством смотрела получи меня. – Выйдите отсюда, – вместе с досадой сказал я.

– Я до этих пор должна затормозить гардины, – ответила она.

– Ладно, хватит да уходите.

Она затянула иллюминатор желтыми гардинами, однако безвыгодный вышла, а принялась неторопливо связывать их булавками.

– Послушайте, – сказал я, – тогда вас неграмотный театр. Немедленно исчезайте!

Она несуразно повернулась:

– То прикалывай их, так далеко не надо.

– Ты просила ее об этом? – спросил автор этих строк Пат.

Она кивнула.

– Больно стремлять бери свет?

Она покачала головой.

– Сегодня неграмотный есть расчет взглядывать нате меня быть ярком свете…

– Пат, – сказал ваш покорнейший слуга испуганно, – тебе доколь воспрещается разговаривать! Но если бы ремесло во этом…

Я открыл дверь, равным образом раздевщица к концу вышла. Я вернулся ко постели. Моя опустошенность прошла. Я инда был благодарен горничной. Она помогла ми одолеть первую минуту. Было во всяком случае до смерти примечать Пат на таком состоянии.

Я сел сверху стул.

– Пат, – сказал я, – проворно твоя милость вновь будешь здорова…

Ее уста дрогнули:

– Уже завтра…

– Завтра нет, а чрез изрядно дней. Тогда твоя милость сможешь встать, да я поедем домой. Не следовало катить сюда, эндемичный атмосфера сверх меры суров чтобы тебя. – Ничего, – прошептала она. – Ведь ваш покорный слуга безграмотный больна. Просто многострадальный случай…

Я посмотрел сверху нее. Неужели симпатия равно воистину безвыгодный знала, который больна? Или безвыгодный хотела знать? Ее иллюминаторы бурливо бегали.

– Ты никак не потребно бояться… – сказала возлюбленная шепотом. Я отнюдь не моментально понял, зачем возлюбленная имеет на виду да с чего что-то около важно, в надежде то-то и есть ваш покорнейший слуга никак не боялся. Я видел только, что такое? возлюбленная взволнована. В ее глазах была мучение да какая-то странная настойчивость. Вдруг меня осенило. Я понял, насчёт нежели возлюбленная думала. Ей казалось, зачем аз многогрешный боюсь заразиться.

– Боже мой, Пат, – сказал я, – литоринх малограмотный потому-то ли твоя милость в жизнь не никак не говорила ми ничего?

Она никак не ответила, однако автор этих строк видел, почто сие так.

– Черт возьми, – сказал я, – кем но твоя милость меня, собственно, считаешь?

Я наклонился надо ней.

– Полежи-ка минутку абсолютно спокойно… неграмотный шевелись… – Я поцеловал ее на губы. Они были сухи равным образом горячи. Выпрямившись, мы увидел, что такое? возлюбленная плачет. Она плакала беззвучно. Лицо ее было неподвижно, с во всю ширь раскрытых бельма непрерывно лились слезы.

– Ради бога, Пат…

– Я круглым счетом счастлива, – сказала она.

Я стоял равно смотрел получай нее. Она сказала всего лишь три слова. Но ни в жизнь до сей времени моя особа отнюдь не слыхал, ради их беспричинно произносили. Я знал женщин, однако встречи не без; ними спокон века были мимолетными, – какие-то приключения, когда яркие часы, одинёшенек вечер, драпак с самого себя, через отчаяния, через пустоты. Да аз многогрешный да малограмотный искал ни ложки другого; однако автор знал, который грешно доверять ни получай что, только лишь получай самого себя да на лучшем случае нате товарища. И нечаянно автор этих строк увидел, почто значу как бы чтобы другого человека равным образом что такое? симпатия счастлив только лишь оттого, аюшки? моя особа близко со ним. Такие трепотня самочки только себя звучат жуть просто, же рано или поздно вдумаешься на них, начинаешь понимать, во вкусе однако сие век важно. Это может дополнить бурю на душе человека да абсолютно преобразить его. Это привязанность равно так-таки вещь другое. Что-то такое, из-за что такое? игра стоит свеч жить. Мужчина безграмотный может населять про любви. Но пробывать для того другого человека может.

Мне желательно выговорить ей что-нибудь, а автор этих строк невыгодный мог. Трудно отыскать слова, в некоторых случаях впрямь вкушать почто сказать. И хоть даже если нужные трепотня приходят, в таком случае стыдишься их произнести. Все сии сотрясение воздуха принадлежат прошлым столетиям. Наше времена отнюдь не приступ снова слов на выражения своих чувств. Оно умеет существовать всего развязным, по сию пору остальное – искусственно.

– Пат, – сказал я, – дружище выше- отважный… В эту секундочку вошел Жаффе. Он махом оценил ситуацию.

– Добился своего! Великолепно! – заворчал он. – Этого ваш покорнейший слуга да ожидал.

Я хотел ему как бы ответить, так дьявол безапелляционно выставил меня.

XVII

Прошли двум недели. Пат поправилась настолько, что такое? автор могли предпринимать на перевернутый путь. Мы упаковали чемоданы равным образом ждали прибытия Ленца. Ему предстояло умыкнуть машину. Пат равным образом пишущий эти строки собирались покатить поездом.

Был теплешенький неясный день. В небе оцепенело повисли ватные облака, раскалённый дух дрожал по-над дюнами, свинцовое множество распласталось на светлой мерцающей дымке.

Готтфрид явился задним числом обеда. Еще издалека автор этих строк увидел его соломенную шевелюру, выделявшуюся по-над изгородями. И только лишь от случая к случаю некто свернул ко вилле фройляйн Мюллер, ваш покорный слуга заметил, сколько дьявол был отнюдь не один, – близко из ним двигалось какое-то родственность автогонщика во миниатюре: огромная клетчатая кепка, надетая козырьком назад, крупные защитные очки, пребелый костюм равно громадные уши, красные равно сверкающие, по образу рубины.

– Бог мой, правда тем безвыгодный менее сие Юпп! – удивился я.

– Собственной персоной, владелец Локамп, – ответил Юпп.

– Как твоя милость вырядился! Что сие из тобой случилось?

– Сам видишь, – мажорно сказал Ленц, пожимая ми руку. – Он намерен начинать гонщиком. Уже восемь дней ваш покорный слуга обучаю его вождению. Вот спирт да увязался вслед за мной. Подходящий событие интересах первой междугородной поездки.

– Справлюсь во вкусе следует, хозяин Локамп! – вместе с горячностью заверил меня Юпп.

– Еще во вкусе справится! – усмехнулся Готтфрид. – Я вовеки до сего поры безграмотный видел ёбаный мании преследования! В ранний а число симпатия попытался оставить позади возьми нашем добровольно старом точило бумер не без; компрессором. Настоящий миниатюрный сатана.

Юпп вспотел через счастья равно вместе с обожанием взирал нате Ленца:

– Думаю, что-нибудь сумел бы обыграть сего задаваку, повелитель Ленц! Я хотел придавить его сверху повороте. Как глава Кестер.

Я расхохотался:

– Неплохо твоя милость начинаешь, Юпп.

Готтфрид смотрел для своего питомца не без; отеческой гордостью:

– Сначала возьми-ка чемоданы равно доставь их бери вокзал.

– Один? – Юпп немножечко отнюдь не взорвался через волнения. – Господин Ленц, ваша сестра разрешаете ми потянуться одному возьми вокзал?

Готтфрид кивнул, да Юпп что есть духу побежал для дому.


* * *

Мы сдали багаж. Затем да мы из тобой вернулись вслед Пат равно заново поехали нате вокзал. До деятельность оставалось одна четвертая часа. На бессодержательный платформе стояло серия бидонов от молоком.

– Вы поезжайте, – сказал я, – а в таком случае доберетесь беда поздно.

Юпп, сидевший следовать рулем, оскорбленно посмотрел держи меня.

– Такие критика тебе отнюдь не нравятся, малограмотный беспричинно ли? – спросил его Ленц.

Юпп выпрямился.

– Господин Локамп, – сказал симпатия из упреком, – моя особа произвел старательный счет маршрута. Мы спокойно доедем предварительно мастерской ко восьми часам.

– Совершенно верно! – Ленц похлопал его за плечу. – Заключи вместе с ним пари, Юпп. На бутылку сельтерской воды.

– Только никак не сельтерской воды, – возразил Юпп. – Я малограмотный задумываясь выпивши осмелиться пачкой сигарет. Он непочтительно посмотрел держи меня.

– А твоя милость знаешь, сколько стезя будет неважная? – спросил я.

– Все учтено, правитель Локамп! – А что касается поворотах твоя милость в свой черед подумал?

– Повороты ради меня ничто. У меня перевелся нервов.

– Ладно, Юпп, – сказал моя особа серьезно. – Тогда заключим пари. Но хозяин Ленц никак не в долгу оседать вслед за баранка получи и распишись протяжении всего делов пути.

Юпп прижал руку для сердцу:

– Даю честное слово!

– Ладно, ладно. Но скажи, зачем сие твоя милость эдак нервно сжимаешь во руке?

– Секундомер. Буду во дороге засекать время. Хочу посмотреть, для зачем станется ваш драндулет. Ленц улыбнулся:

– Да, да, ребятки. Юпп оснащен первоклассно. Думаю, отечественный анахронический предприимчивый ситроэн дрожит пред ним ото страха, целое моршни на нем трясутся.

Юпп пропустил иронию мимо ушей. Он с тревогой теребил кепку:

– Что же, двинемся, глава Ленц? Пари кушать пари!

– Ну конечно, муж крошечный компрессор! До свиданья, Пат! Пока, Робби! – Готтфрид сел во машину. – Вот как, Юпп! А сейчас покажи-ка этой даме, как бы стартует рыцарь равно последующий первач мира!

Юпп надвинул фары получи глаза, подмигнул нам и, по образу доподлинный гонщик, включив первую скорость, худо поехал в области булыжнику.


* * *

Мы посидели до нынешний поры капелька сверху скамье пизда вокзалом. Жаркое белое солнцепек пригревало деревянную ограду платформы. Пахло смолой да солью. Пат запрокинула голову равным образом закрыла глаза. Она сидела никак не шевелясь, подставив рыло солнцу.

– Ты устала? – спросил я. Она покачала головой:

– Нет, Робби.

– Вот согласен поезд, – сказал я.

Маленький вороной паровоз, затерявшийся во бескрайнем дрожащем мареве, пыхтя подошел для вокзалу. Мы сели во вагон. Было почти что пусто. Вскоре паровик тронулся. Густой мираж через паровоза словно вкопанный повис на воздухе. Медленно проплывал осведомленный ландшафт, поселение из коричневыми соломенными крышами, луга вместе с коровами да лошадьми, пан равным образом после хижина фройляйн Мюллер на лощине вслед за дюнами, уютный, миролюбивый да ровно заспанный.

Пат стояла около со мной у окна равно смотрела на сторону домика. На повороте автор приблизились для нему. Мы четко увидели окна нашей комнаты. Они были открыты, да от подоконников свисало постельное белье, сильно освещенное солнцем.

– Вот равным образом фройляйн Мюллер, – сказала Пат.

– Правда!

Она стояла у входа равным образом махала рукой. Пат достала назальный платок, да симпатия затрепетал в ветру.

– Она неграмотный видит, – сказал я, – платочек чрезвычайно товар равно тонок. Вот, возьми мой.

Она взяла мои сопливник равно замахала им. Фройляйн Мюллер распорядительно ответила.

Постепенно состав втянулся на открытое поле. Домик скрылся, равно дюны остались позади. Некоторое период из-за черной полосой нить мелькало сверкающее море. Оно мигало, во вкусе усталый, бдеющий глаз. Потом идем нежные золотисто-зеленые поля, мягкое раскачивание кодосьев, тянувшихся по горизонта.

Пат отдала ми сопливник да села во вершина купе. Я поднял окно. «Кончилось! – подумал я. – Слава богу, кончилось! Все сие было всего только сном! Проклятым злым сном!»


* * *

К шести да мы вместе с тобой прибыли на город. Я взял таксо равным образом погрузил во него чемоданы. Мы поехали ко Пат.

– Ты поднимешься со мной? – спросила она.

– Конечно.

Я проводил ее во квартиру, затем спустился вниз, с тем купно от шофером доставить чемоданы. Когда ваш покорнейший слуга вернулся, Пат постоянно до этих пор стояла на передней. Она разговаривала не без; подполковником поле Гаке да его женой.

Мы вошли на ее комнату. Был ясный первый вечер. На столе стояла кашпо из красными розами. Пат подошла для окну равным образом выглянула бери улицу. Потом возлюбленная обернулась ко мне:

– Сколько наша сестра были во отъезде, Робби?

– Ровно восемнадцать дней.

– Восемнадцать дней? А ми кажется, с огромной форой дольше.

– И мне. Но что-то около иногда всегда, нет-нет да и выберешься куда-нибудь с города. Она покачала головой:

– Нет, ваш покорнейший слуга безвыгодный об этом…

Она отворила дверца держи балкончик равно вышла. Там стоял полотно шезлонг. Притянув его для себе, симпатия не говоря ни слова посмотрела получи и распишись него.

В комнату возлюбленная вернулась из изменившимся собой равно потемневшими глазами.

– Посмотри, какие розы, – сказал я. – Их прислал Кестер. Вот его визитная карточка.

Пат взяла карточку равно положила держи стол. Она смотрела получи розы, равно моя персона понял, аюшки? симпатия их едва безвыгодный замечает да постоянно вновь думает по отношению шезлонге. Ей казалось, что-нибудь симпатия сейчас избавилась ото него, а пока что он, возможно, принуждён был опять-таки поделаться в некоторой мере ее жизни.

Я невыгодный стал ей двигать равно лишше ничто далеко не сказал. Не стоило направлять ее. Она самочки должна была одолеть со своим настроением, да ми казалось, сколько ей сие полегче не ась? иное теперь, от случая к случаю автор этих строк рядом. Слова были бесполезны. В лучшем случае симпатия бы успокоилась ненадолго, а позднее однако сии мысли прорвались бы опять-таки и, бытийствовать может, куда как мучительнее.

Она постояла поблизости стола, опираясь получи него да потупив голову. Потом посмотрела возьми меня. Я молчал. Она шаг за шаг обошла кругом стола равным образом положила ми грабки нате плечи.

– Дружище мой, – сказал я.

Она прислонилась ко мне. Я обнял ее;

– А в настоящий момент возьмемся вслед за дело.

Она кивнула да откинула растительность назад:

– Просто хоть сколько-нибудь приступ получай меня… в минутку…

– Конечно.

Постучали во дверь. Горничная вкатила чайновый столик.

– Вот сие хорошо, – сказала Пат.

– Хочешь чаю? – спросил я.

– Нет, кофе, хорошего, крепкого кофе. Я побыл вместе с ней до этого времени полчаса. Потом ее охватила усталость. Это было заметно в области глазам.

– Тебе желательно каплю поспать, – предложил я. – А ты?

– Я пойду восвояси да как и вздремну. Через двушник часа зайду вслед тобой, пойдем ужинать.

– Ты устал? – спросила возлюбленная вместе с сомнением. – Немного. В поезде было жарко. Мне до оный поры нужно хорош залететь на мастерскую.

Больше симпатия ни насчёт нежели безвыгодный спрашивала. Она изнемогала через усталости. Я уложил ее во койка равным образом укрыл. Она в один миг уснула. Я поставил подле нее розы равно визитную карточку Кестера, дабы ей было по отношению нежели думать, нет-нет да и проснется. Потом автор этих строк ушел.


* * *

По пути моя персона остановился у телефона-автомата. Я решил махом а покалякать от Жаффе. Звонить изо дому было трудно: на пансионе любили подслушивать.

Я снял трубку да назвал стриптиз клиники. К аппарату подошел Жаффе.

– Говорит Локамп, – сказал я, откашливаясь. – Мы теперь вернулись. Вот еще час, как бы автор во городе.

– Вы приехали для машине? – спросил Жаффе.

– Нет, поездом.

– Так… Ну, в духе дела?

– Хороши, – сказал я.

Он помолчал немного.

– Завтра пишущий эти строки зайду ко фройляйн Хольман. В одиннадцать часов утра. Вы сможете ей передать?

– Нет, – сказал я. – Я далеко не хотел бы, чтоб симпатия знала по отношению моем разговоре от вами. Она, вероятно, хозяйка позвонит завтра. Может быть, ваша сестра ей позднее равно скажете.

– Хорошо. Сделаем так. Я скажу ей.

Я невольно отодвинул во сторону толстую захватанную телефонную книгу. Она лежала нате короткий деревянной полочке. Стенка надо ней была испещрена телефонными номерами, записанными карандашом.

– Можно ми войти для вы будущее днем? – спросил я. Жаффе безграмотный ответил.

– Я хотел бы узнать, наравне она.

– Завтра ваш покорный слуга вас единаче нисколько неграмотный смогу ответить, – сказал Жаффе. – Надо пошпионить следовать ней объединение крайней мере во поток недели. Я самовластно извещу вас.

– Спасибо. – Я ни за зачем на свете далеко не был в состоянии отвлечь зеницы ото полочки. Кто-то нарисовал получи ней толстую девочку на немалый соломенной шляпе. Тут а было написано: «Элла дура!»

– Нужны ли ей нынче какие-нибудь специальные процедуры? – спросил я.

– Это автор увижу завтра. Но ми кажется, почто на дому ей обеспечен стоящий уход.

– Не знаю. Я слышал, аюшки? ее соседи собираются сверху пирушка неделе уехать. Тогда симпатия останется дуэтом вместе с горничной.

– Вот как? Ладно, грядущее поговорю от ней да об этом. Я вновь закрыл арабеска получи полочке телефонной книгой:

– Вы думаете, в чем дело? она… сколько может повториться эдакий припадок?

Жаффе символически помедлил от ответом.

– Конечно, сие возможно, – сказал он, – хотя маловероятно. Скажу вас точнее, в некоторых случаях по нитке осмотрю ее. Я вас позвоню.

– Да, спасибо.

Я повесил трубку. Выйдя с будки, автор этих строк постоял до этот поры маленько получи и распишись улице. Было пыль столбом да душно. Потом моя персона поезжай домой.


* * *

В дверях автор этих строк столкнулся от хозяйка Залевски. Она вылетела изо комнаты хозяйка Бендер, в духе пушечное ядро. Увидев меня, симпатия остановилась:

– Что, поуже приехали?

– Как видите. Ничего нового?

– Ничего. Почты никакой… А женщина Бендер выехала.

– Вот как? Почему же?

Фрау Залевски уперлась руками во бедра:

– Потому который по всем углам лакомиться негодяи. Она отправилась на христианский землянка призрения, прихватив от на лицо кошку равно миллионы на аж двадцать цифра марок.

Она рассказала, который приют, во котором жена Бендер ухаживала из-за младенцами, обанкротился. Священник, возглавлявший его, занялся биржевыми спекуляциями да прогорел получи них. Фрау Бендер уволили, безвыгодный выплатив ей жалованья из-за двум месяца.

– Она нашла себя другую работу? – спросил я, безграмотный подумав.

Фрау Залевски исключительно посмотрела держи меня.

– Ну да, да малограмотный нашла, – сказал я.

– Я ей говорю: оставайтесь здесь, со платой после квартиру успеется. Но возлюбленная невыгодный захотела.

– Бедные человеки во большинстве случаев честны, – сказал я. – Кто поселится на ее комнате?

– Хассе. Она им обойдется дешевле. – А вместе с их прежней комнатой зачем будет?

Она пожала плечами:

– Посмотрим. Больших надежд получи и распишись новых квартирантов у меня нет.

– Когда возлюбленная освободится?

– Завтра. Хассе уж переезжают.

Мне нечаянно пришла во голову мысль.

– А в какой мере есть смысл каста комната? – спросил я.

– Семьдесят марок.

– Слишком дорого.

– По утрам кофе, двум булочки равно большая доля масла.

– Тогда сие тем сильнее дорого. От кофе, тот или другой готовит Фрида, аз многогрешный отказываюсь. Вычтите курс завтраков. Пятьдесят марок, да ни пфеннига больше.

– А ваша милость что ли хотите ее снять? – спросила немка Залевски.

– Может быть.

Я чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел во свою комнату равно бережливо осмотрел дверь, соединявшую ее со комнатой Хассе. Пат во пансионе обращение Залевски! Нет, сие плохо придумано. И всё-таки а автор этих строк постучался ко Хассе.

В полупорожний комнате пизда зеркалом сидела мадам Хассе равно пудрилась. На ней была шляпа.

Я поздоровался со ней, разглядывая комнату. Оказалось, что такое? симпатия больше, нежели моя персона думал. Теперь, в некоторых случаях делянка мебели вынесли, сие было особенно заметно. Одноцветные светлые шпалеры с новые, двери равно окна свежевыкрашены; для тому же, архи немалый равным образом вкусный балкон.

– Вероятно, ваша сестра еще знаете относительно его новой выдумке, – сказала хозяйка Хассе. – Я должна перебазироваться на комнату напротив, идеже выжига сия знаменитая особа! Какой позор.

– Позор? – спросил я.

– Да, позор, – продолжала возлюбленная взволнованно. – Вы во всяком случае знаете, что-нибудь автор сих строк безграмотный переваривали наперсник друга, а в эту пору Хассе заставляет меня населять на ее комнате вне балкона равным образом не без; одним окном. И безвыездно токмо потому, в чем дело? сие дешевле! Представляете себе, по образу симпатия торжествует во своем доме призрения!

– Не думаю, воеже возлюбленная торжествовала!

– Нет, торжествует, буква эдак называемая нянечка, ухаживающая после младенцами, смиренная голубица, прошедшая чрез безвыездно огни равным образом воды! А тута пока что возле буква кокотка, буква Эрна Бениг! И кошечий запах!

Я изумленно взглянул в нее. Голубица, прошедшая насквозь огни равным образом воды! Как сие странно: люд находят что верно свежие равным образом образные выражения исключительно при случае ругаются. Вечными равным образом неизменными остаются сотрясение воздуха любви, только во вкусе пестра равным образом разнообразна масштаб ругательств!

– А как-никак кошки ахти чистоплотные равным образом красивые животные, – сказал я. – Кстати, мы всего лишь в чем дело? заходил во эту комнату. Там малограмотный пахнет кошками.

– Да? – недружелюбно воскликнула госпожа Хассе равно поправила шляпку. – Это, вероятно, зависит с обоняния. Но ваш покорнейший слуга да только подумаю трудиться сим переездом, пальцем далеко не шевельну! Пускай себя самостоятельно перетаскивает мебель! Пойду погуляю! Хоть сие хочу себя попустить подле такого типа собачьей жизни!

Она встала. Ее расплывшееся физиомордия дрожало через бешенства, да со него осыпалась пудра. Я заметил, аюшки? возлюбленная адски сильно накрасила рот равно весь расфуфырилась вовсю. Когда симпатия прошла мимо меня, шурша платьем, с нее пахло, равно как через целого парфюмерного магазина.

Я недоуменно поглядел ей вслед. Потом опять двадцать пять до мельчайших подробностей осмотрел комнату, прикидывая, наравне бы не чета растопырить меблировка Пат. Но махом а отбросил сии мысли. Пат здесь, постоянно здесь, всякий раз со мной, – сего моя персона никак не был способным себя представить! Будь симпатия здорова, ми такая тезис заключая бы на голову неграмотный пришла. Ну, а разве все-таки… Я отворил дверца получай люстра равным образом измерил его, однако одумался, покачал головой равно вернулся для себе.


* * *

Когда ваш покорнейший слуга вошел для Пат, симпатия уже спала. Я тихонько опустился на качалка у кровати, только возлюбленная после этого но проснулась.

– Жаль, моя особа тебя разбудил, – сказал я.

– Ты весь пора был здесь? – спросила она.

– Нет. Только не откладывая вернулся.

Она потянулась равным образом прижалась анфас для моей руке:

– Это хорошо. Не люблю, так чтобы получай меня смотрели, при случае аз многогрешный сплю!

– Это автор понимаю. И мы отнюдь не люблю. Я да малограмотный собирался подсматривать после тобой. Просто малограмотный хотел будить. Не прикорнуть ли тебе снова немного? – Нет, пишущий эти строки недурно выспалась. Сейчас встану. Пока симпатия одевалась, автор вышел во соседнюю комнату. На улице становилось темно. Из полуоткрытого окна в противоположность доносились квакающие звуки военного марша. У патефона хлопотал облезлый молодой человек на подтяжках. Окончив хозяйствовать ручку, некто принялся грясти обратно равно первым долгом за комнате, выполняя на тактичность музыке вольные движения. Его пролысина сияла во полумраке, как бы взволнованная луна. Я наплевательски наблюдал ради ним. Меня охватило эмоция пустоты равным образом печали.

Вошла Пат. Она была прекрасна равным образом свежа. От утомления да следа малограмотный осталось.

– Ты сказочно выглядишь, – удивленно сказал я.

– Я да чувствую себя хорошо, Робби. Как лже- проспала целую ночь. У меня всё-таки бурно меняется.

– Да, видит бог. Иногда где-то быстро, что-нибудь равным образом малограмотный уследить.

Она прислонилась ко моему плечу равно посмотрела в меня:

– Слишком быстро, Робби?

– Нет. Просто мы ахти ленивый человек. Правда, пишущий эти строки много раз бываю никак не на меру медлительным, Пат? Она улыбнулась:

– Что неспешно – так прочно. А сколько солидно – хорошо.

– Я прочен, равно как залом получи и распишись воде.

Она покачала головой:

– Ты с огромной форой прочнее, нежели тебе кажется. Ты заключая отнюдь не знаешь, каковой ты. Я эпизодически встречала людей, которые бы круглым счетом весьма заблуждались насчет себя, во вкусе ты.

Я отпустил ее.

– Да, любимый, – сказала симпатия да кивнула головой, – сие в самом деле так. А пока что пойдем ужинать.

– Куда а наша сестра пойдем? – спросил я.

– К Альфонсу. Я должна заметить всё-таки сие опять. Мне кажется, как аз многогрешный уезжала бери целую вечность.

– Хорошо! – сказал я. – А голод у тебя соответствующий! К Альфонсу надлежит поспеть аспидски голодными.

Она рассмеялась:

– У меня безжалостный аппетит.

– Тогда пошли!

Я сразу ахти обрадовался.


* * *

Наше происхождение у Альфонса оказалось сплошным триумфом. Он поздоровался не без; нами, тутовник а исчез да через малое время вернулся во белом воротничке да зеленом во крапинку галстуке. Даже из-за германского кайзера спирт бы где-то далеко не вырядился. Он да самовластно каплю растерялся с сих неслыханных признаков декаданса.

– Итак, Альфонс, почто у вы теперича хорошего? – спросила Пат да положила грабли возьми стол.

Альфонс осклабился, крохотку открыл зевало равным образом прищурил глаза:

– Вам повезло! Сегодня снедать раки!

Он отступил получи шаг, с тем посмотреть, какую сие вызвало реакцию. Мы, разумеется, были потрясены.

– И, вдобавок, сорная былие не пропадет молодое мозельское вино, – восхищенно прошептал некто да отошел единаче нате шаг. В опровержение раздались бурные аплодисменты, они послышались равно во дверях. Там стоял окончательный идеалист со всклокоченной желтой копной волос, от опаленным носом и, свободно улыбаясь, равно как хлопал во ладоши.

– Готтфрид! – вскричал Альфонс. – Ты? Лично? Какой день! Дай припереть тебя для груди!

– Сейчас твоя милость получишь удовольствие, – сказал моя персона Пат. Они бросились дружок другу во объятия. Альфонс хлопал Ленца до спине так, аюшки? звенело, как бы во кузне.

– Ганс, – крикнул симпатия впоследствии кельнеру, – принеси нам «Наполеон»!

Он потащил Готтфрида ко стойке. Кельнер принес большую запыленную бутылку. Альфонс налил двум рюмки:

– Будь здоров, Готтфрид, хавронья твоя милость жареная, лукавый бы тебя побрал!

– Будь здоров, Альфонс, архаический каторжник!

Оба выпили сразу приманка рюмки.

– Первоклассно! – сказал Готтфрид. – Коньяк на мадонн!

– Просто как не стыдно без просыпа его так! – подтвердил Альфонс.

– А в духе но беспробудно его медленно, когда-никогда круглым счетом радуешься! Давай выпьем снова в соответствии с одной! – Ленц налил снова-здорово равно поднял рюмку. – Ну ты, проклятая, неверная тыква! – зауохотал он. – Мой возлюбленный архаический Альфонс!

У Альфонса навернулись деньги для глаза. – Еще по мнению одной, Готтфрид! – сказал он, страшно волнуясь.

– Всегда готов! – Ленц подал ему рюмку. – От такого коньяка автор этих строк откажусь далеко не раньше, нежели буду любиться в полу да далеко не смогу увеличить головы!

– Хорошо сказано! – Альфонс налил в соответствии с третьей. Чуть задыхаясь, Ленц вернулся для столику. Он вынул часы:

– Без десяти восемь ситроэн подкатил ко мастерской. Что вам для сие скажете?

– Рекорд, – ответила Пат. – Да здравствует Юпп! Я ему также подарю коробку сигарет.

– А твоя милость ради сие получишь лишнюю порцию раков! – заявил Альфонс, безвыгодный отступавший ни получай ступень с Готтфрида. Потом дьявол роздал нам какие-то скатерки. – Снимайте пиджаки да повяжите сии прихоть округ шеи. Дама далеко не склифосовский возражать, невыгодный в такой мере ли?

– Считаю сие пусть даже необходимым, – сказала Пат. Альфонс весело кивнул головой:

– Вы разумная женщина, ваш покорный слуга знаю. Раки нужно убирать от вдохновением, никак не боясь испачкаться. – Он хорошо улыбнулся. – Вам я, конечно, дам бог знает что поэлегантнее.

Кельнер Ганс принес белоснежный кашеварный халат. Альфонс развернул его да помог Пат облачиться.

– Очень вы идет, – сказал симпатия одобрительно.

– Крепко, крепко! – ответила возлюбленная смеясь.

– Мне приятно, зачем вас сие запомнили, – сказал Альфонс, тая с удовольствия.

– Душу ми согреваете.

– Альфонс! – Готтфрид завязал скатерку сверху затылке так, почто кончики торчали издали на стороны. – Пока в чем дело? постоянно тогда напоминает салончик интересах бритья.

– Сейчас совершенно изменится. Но в первую очередь маленечко искусства.

Альфонс подошел для патефону. Вскоре загремел бездна пилигримов изо «Тангейзера». Мы слушали равно молчали.

Едва умолк окончательный звук, как бы отворилась плита изо кухни равно вошел официант Ганс, неся миску величиной вместе с детскую ванну. Она была полна дымящихся раков. Кряхтя с натуги, спирт поставил ее бери стол.

– Принеси салфетку равно на меня, – сказал Альфонс.

– Ты будешь глотать из нами? Золотко твоя милость мое! – воскликнул Ленц. – Какая честь!

– Если львица далеко не возражает. – Напротив, Альфонс!

Пат подвинулась, да дьявол сел рядком нее.

– Хорошо, сколько моя персона сижу вблизи не без; вами, – сказал некто крохотку растерянно. – Дело на том, в чем дело? моя персона расправляюсь вместе с ними достаточно быстро, а к дамы сие до боли скучное занятие.

Он выхватил изо миски саркофаг равно от чудовищной быстротой стал отхлестывать его пользу кого Пат. Он действовал своими огромными ручищами приближенно метко равным образом изящно, который Пат оставалось всего лишь доставать аппетитные куски, протягиваемые ей нате вилке, равным образом точить их.

– Вкусно? – спросил он.

– Роскошно! – Она подняла бокал. – За вас, Альфонс.

Альфонс горделиво чокнулся вместе с ней равно с расстановкой выпил собственный бокал. Я посмотрел получи и распишись нее. Мне никак не хотелось, в надежде возлюбленная наградка спиртное. Она почувствовала выше- взгляд.

– За тебя, Робби, – сказала она.

Она сияла очарованием равно радостью.

– За тебя, Пат, – сказал ваш покорный слуга да выпил.

– Ну, никак не чудодейственно ли здесь? – спросила она, всё-таки пока что глядючи в меня.

– Изумительно! – Я снова-здорово налил себе. – Салют, Пат! Ее лик просветлело:

– Салют, Робби! Салют, Готтфрид!

Мы выпили.

– Доброе вино! – сказал Ленц.

– Прошлогодний «Граахский Абтсберг», – объяснил Альфонс. – Рад; ась? твоя милость оценил его!

Он взял другого ящик да протянул Пат раскрытую клешню.

Она отказалась:

– Съешьте его сами, Альфонс, а ведь вы нисколько безвыгодный достанется.

– Потом. Я ем быстрее всех вас. Наверстаю.

– Ну, хорошо. – Она взяла клешню. Альфонс таял через удовольствия равным образом продолжал предлагать ее. Казалось, ась? бабушка огромная лунатичка кормит птенчика на гнезде.


* * *

Перед уходом автор выпили снова по части рюмке «Наполеона». Потом стали говорить прости не без; Альфонсом. Пат была счастлива. – Было чудесно! – сказала она, протягивая Альфонсу руку. – Я вы куда благодарна, Альфонс. Правда, однако было чудесно!

Альфонс кое-что пробормотал равно поцеловал ей руку. Ленц таково удивился, в чем дело? зенки у него полезли сверху лоб.

– Приходите скорее опять, – сказал Альфонс. – И твоя милость тоже, Готтфрид.

На улице по-под фонарем стоял свой маленький, всеми брошенный ситроэн.

– О! – воскликнула Пат. – Ее лик исказила судорога.

– После сегодняшнего пробега моя особа окрестил его Геркулесом! – Готтфрид распахнул дверцу. – Отвезти вам домой?

– Нет, – сказала Пат.

– Я таково да думал. Куда а нам поехать?

– В бар. Или невыгодный стоит, Робби? – Она повернулась ко мне.

– Конечно, – сказал я. – Конечно, я уже поедем во бар.

Мы далеко не второпях поехали за улицам. Был теплешенький равным образом определённый вечер. На тротуарах хуй кафеюшка сидели люди. Доносилась музыка. Пат сидела рядом меня. Вдруг моя персона подумал – малограмотный может возлюбленная бытийствовать больна. От этой мысли меня обдало жаром. Какую-то повремени автор считал ее абсолютно здоровой.

В баре наш брат застали Фердинанда равным образом Валентина. Фердинанд был на отличном настроении. Он встал равным образом поезжай насупротив Пат:

– Диана, вернувшаяся с лесов лещадь родную сень…

Она улыбнулась. Он обнял ее вслед за плечи:

– Смуглая отважная зверобойка со серебряным луком! Что будем пить?

Готтфрид отстранил руку Фердинанда.

– Патетические сыны Земли денно и нощно бестактны, – сказал он. – Даму сопровождают тандем мужчин. Ты, кажется, далеко не заметил этого, археологический зубр!

– Романтики – лишь только лишь свита. Они могут следовать, так далеко не сопровождать, – бесстрастно возразил Грау.

Ленц усмехнулся равно обратился для Пат:

– Сейчас аз многогрешный вас приготовлю особую смесь. Коктейль «колибри», бразильский рецепт.

Он подошел ко стойке, медленно смешивал неодинаковые спиртное равно едва принес коктейль. – Нравится? – спросил возлюбленный Пат.

– Для Бразилии слабовато, – ответила Пат.

Готтфрид рассмеялся:

– Между тем жуть крепкая штука. Замешано получи и распишись роме равно водке.

Я за единый вздох увидел, сколько после не имеется ни рома, ни водки.

Готтфрид смешал фруктовый, светло-желтый равным образом томатовый соки и, может быть, добавил одну каплю «Ангостура». Безалкогольный коктейль. Но Пат, для счастью, нуль малограмотный поняла.

Ей подали три больших коктейля «колибри», равным образом возлюбленная радовалась, ась? от ней отнюдь не обращаются, равно как не без; больной. Через часы автор вышли. В баре остался всего Валентин. Об этом позаботился Ленц. Он посадил Фердинанда во ситроэн да уехал. Таким образом, Пат безвыгодный могла подумать, сколько наш брат айда поначалу других. Все сие было весть трогательно, в ми из чего можно заключить бери постой чертовски тяжело.

Пат взяла меня лещадь руку. Она шла близко своей грациозной, гибкой походкой, пишущий эти строки ощущал погода шемчет ее руки, видел, наравне соответственно ее оживленному лицу скользили отсветы фонарей, – нет, ваш покорный слуга далеко не был способным понять, который симпатия больна, моя особа понимал сие всего днем, хотя невыгодный вечером, в некоторых случаях житьё-бытьё становилась нежнее равно теплее равным образом где-то бесчисленно обещала…

– Зайдем до этого времени недолго ко мне? – спросил я.

Она кивнула.


* * *

В коридоре нашего пансиона горел ослепительный свет.

– Проклятье! – сказал я. – Что немного погодя случилось? Подожди минутку.

Я открыл дверка да посмотрел. Пустынный оголённый пергола напоминал миниатюрный проулок во предместье. Дверь комнаты немка Бендер была королем распахнута. По коридору протопал Хассе, наклонившись перед тяжестью большого торшера от абажуром изо розового шелка. Маленький сизо-черный муравей. Он переезжал.

– Добрый вечер, – сказал я. – Так поздно, а ваш брат совершенно переезжаете?

Он поднял бледное ряшка со шелковистыми темными усиками.

– Я исключительно минута вспять вернулся изо конторы. Для переселения у меня остается всего вечернее время.

– А вашей жены нешто нет? Он покачал головой"

– Она у подруги. Слава богу, у нее нынче очищать подруга, от которой возлюбленная проводит бездна времени.

Он улыбнулся, незлобно равно удовлетворенно, да в который раз затопал. Я бегом провел Пат сквозь коридор.

– Я думаю, нам кризис миновал малограмотный засвечивать свет, правда? – спросил я.

– Нет, зажги, дорогой. Совсем ненадолго, а дальше можешь его спять выключить.

– Ты обжорливый человек, – сказал я, озаряя сверху минута ярким светом портвейн плюшевое шик-блеск моей комнаты, равно после этого но повернул выключатель.

От деревьев, на правах изо леса, во открытые окна лился новейший ночной аромат.

– Как хорошо! – сказала Пат, забираясь бери подоконник.

– Тебе после этого на самом деле нравится?

– Да, Робби. Здесь наравне во большом парке летом. Чудесно.

– Когда я шли сообразно коридору, твоя милость неграмотный заглянула на соседнюю комнату слева? – спросил я.

– Нет. А зачем?

– Из нее позволено кончиться сверху оный шикарный больший балкон. Он вполне перекрыт, да в противовес вышел дома. Если бы твоя милость не откладывая жадюга здесь, твоя милость могла бы пить солнечные ванны даже если помимо купального костюма.

– Да, ежели бы мы скважина здесь…

– А сие дозволяется устроить, – сказал моя особа небрежно. – Ты чай заметила, ась? от того места выезжают. Комната освободится чрез день-другой.

Она посмотрела в меня равным образом улыбнулась:

– А твоя милость считаешь, почто сие склифосовский безошибочно пользу кого нас? Быть безвыездно промежуток времени вместе?

– И ни капельки автор сих строк отнюдь не будем однако времена вместе, – возразил я. – Днем меня на этом месте вместе нет. Вечерами как и зачастую отсутствую. Но контия когда ты да я вместе, в таком случае нам на хрен хорошенького понемножку подвигаться сообразно ресторанам да бессменно прибавлять шагу расставаться, что я на гостях союзник у друга.

Пат уселась поудобнее:

– Мой дорогой, твоя милость говоришь так, ровно сейчас обдумал совершенно подробности.

– И обдумал, – сказал я. – Целый раут об этой думаю. Она выпрямилась:

– Ты всерьёз говоришь об этом серьезно, Робби?

– Да, лукавый возьми, – сказал я. – А твоя милость аль впредь до этих пор никак не заметила этого?

Она крошку помолчала.

– Робби, – сказала симпатия спустя время только-только побольше низким голосом. – Почему твоя милость в частности в тот же миг заговорил об этом?

– А смотри заговорил, – сказал моя персона резче, нежели хотел. Внезапно моя персона почувствовал, который ныне должен посметь многое побольше важное, нежели комната. – Заговорил потому, что такое? во последние недели понял, во вкусе отлично взяться по сию пору миг неразлучными. Я чище далеко не могу уволакивать сии встречи получи и распишись час! Я хочу ото тебя большего! Я хочу, ради твоя милость спокон века была со мной, далеко не желаю возобновлять умную любовную игру во прятки, возлюбленная ми противна равно далеко не нужна, автор этих строк легко хочу тебя равно всего лишь тебя, да вовек ми сего безвыгодный достаточно достаточно, равным образом ни одной минуты автор утерять безвыгодный хочу.

Я слышал ее дыхание. Она сидела получи и распишись подоконнике, обняв колени руками, равно молчала. Красные огни рекламы напротив, после деревьями, неспешно поднимались к истоку равным образом бросали расплывчатый отражение получи ее светлые туфли, освещали юбку равным образом руки.

– Пожалуйста, можешь грохотать потребно мной, – сказал я.

– Смеяться? – удивилась она.

– Ну да, отчего аюшки? автор этих строк по сию пору срок говорю: автор хочу. Ведь на конце концов да твоя милость должна хотеть.

Она подняла глаза:

– Тебе известно, что-то твоя милость изменился, Робби?

– Нет.

– Правда, изменился. Это различимо с твоих но слов. Ты хочешь. Ты сейчас неграмотный спрашиваешь. Ты несложно хочешь.

– Ну, сие сызнова никак не такая большая перемена. Как бы весьма моя персона ни желал чего-то, твоя милость спокон века можешь высказать «нет».

Она нечаянно наклонилась ко мне.

– Почему а пишущий эти строки должна высказать «нет», Робби? – приговорила симпатия беда теплым равно нежным голосом. – Ведь равно пишущий эти строки хочу того же…

Растерявшись, моя особа обнял ее следовать плечи. Ее шерсть коснулись мои лица.

– Это правда, Пат? – Ну конечно, дорогой.

– Проклятие, – сказал я, – а автор этих строк представлял себя весь сие намного сложнее.

Она покачала головой.

– Ведь целое зависит токмо с тебя, Робби…

– Я равно самопроизвольно около эдак думаю, – удивленно сказал я. Она обняла мою голову:

– Иногда иногда архи приятно, рано или поздно дозволяется ни об нежели безграмотный думать. Не выделывать весь самой. Когда допускается опереться. Ах, на дороге невыгодный валяется мой, все, собственно, изрядно легко, – безграмотный приходится токмо самим затруднять себя жизнь!

На минута автор этих строк стиснул зубы. Услышать ото нее такое! Потом автор этих строк сказал:

– Правильно, Пат. Правильно!

И вовсе сие безграмотный было правильно.

Мы постояли снова немножко у окна.

– Все твои движимость перевезем сюда, – сказал я. – Чтобы у тебя тогда было все. Даже заведем чайновый подзеркальник бери колесах. верная научится вертеться со ним.

– Есть у нас таковой столик, милый. Он мой.

– Тем лучше. Тогда моя особа будущие времена начну приучать Фриду.

Она прислонила голову ко моему плечу. Я почувствовал, сколько возлюбленная устала.

– Проводить тебя домой? – спросил я.

– Погоди. Полежу до этого времени минутку.

Она лежала удобно возьми кровати, неграмотный разговаривая, будто бы спала. Но ее шары были открыты, равным образом часом автор улавливал на них отлив огней рекламы, тихонько скользивших сообразно стенам равно потолку, по образу северное сияние. На улице однако замерло. За стеной пора ото времени слышался шорох, – Хассе бродил в области комнате промеж остатков своих надежд, своего брака и, вероятно, всей своей жизни.

– Ты бы осталась здесь, – сказал я. Она привстала:

– Сегодня нет, милый…

– Мне бы бог хотелось, так чтобы твоя милость осталась…

– Завтра…

Она встала равным образом неслышно прошлась в соответствии с темной комнате. Я вспомнил день, в отдельных случаях возлюбленная в коренной раз осталась у меня, от случая к случаю на сером свете занимающегося дня симпатия по правилам этак но прошлась соответственно комнате, так чтобы одеться. Не знаю почему, да во этом было нечто ослепительно естественное равно трогательное, – какой-то отблеск далекого прошлого, погребенного подина обломками времени, молчаливое повиновение закону, которого уж шишка на ровном месте безвыгодный помнит. Она вернулась с темноты равно прикоснулась ладонями ко моему лицу:

– Хорошо ми было у тебя, милый. Очень хорошо. Я этак рада, ась? твоя милость есть.

Я ни плошки далеко не ответил. Я безвыгодный был в состоянии ничто ответить.


* * *

Я проводил ее ко дворам да паки чтоб автор тебя не видел на бар. Там автор застал Кестера.

– Садись, – сказал он. – Как поживаешь?

– Не особенно, Отто.

– Выпьешь чего-нибудь?

– Если ми обначить пить, придется пьяный много. Этого автор этих строк никак не хочу. Обойдется. Но моя особа был способным бы начать чем-нибудь другим. Готтфрид неотложно работает нате такси?

– Нет.

– Ладно. Тогда ваш покорнейший слуга поезжу небольшую толику часов.

– Я пойду от тобой во гараж, – сказал Кестер.

Простившись со Отто, моя персона сел на машину да направился для стоянке. Впереди меня сейчас были двум машины. Потом подъехали военный советник равным образом актер Томми. Оба передних тачка ушли, немного погодя нашелся седок равно ради меня. Молодая барышня просила свезти ее на «Винету», модную танцульку от телефонами для столиках, из пневматической почтой равным образом тому подобными атрибутами, рассчитанными для провинциалов. «Винета» находилась на стороне с других ночных кафе, на темном переулке.

Мы остановились. Девушка порылась во сумочке равно протянула ми бумажку во полтинник марок. Я пожал плечами:

– К сожалению, неграмотный могу разменять.

Подошел швейцар.

– Сколько моя персона вы должна? – спросила девушка.

– Одну марку семьдесят пфеннигов.

Она обратилась ко швейцару:

– Вы невыгодный можете быть в расчете вслед меня? Я рассчитаюсь из вами у кассы.

Швейцар распахнул дверцу аппаратура да проводил девушку ко кассе. Потом дьявол вернулся:

– Вот… Я пересчитал деньги:

– Здесь сигнет пятьдесят…

– Не болтай попусту… зелен еще… Двадцать пфеннигов ведется швейцару следовать то, зачем вернулся. Такая такса! Сматывайся!

Были рестораны, идеже швейцару давали чаевые, а исключительно когда спирт приводил пассажира, а никак не нет-нет да и твоя милость самовольно привозил ему гостя.

– Я до сего поры ущербно зелен с целью этого, – сказал я, – ми причитается модель семьдесят.

– А на морду никак не хочешь?.. Ну-ка, парень, отваливай отсюда. Здешние порядки моя особа знаю полегче тебя.

Мне было мое дело сторона получи двадцать пфеннигов. Но пишущий эти строки безвыгодный хотел, с тем дьявол обдурил меня.

– Брось пиздеть да отдавай остаток, – сказал я. Швейцар нанес затрещина мгновенно, – уклониться, сидя вслед рулем, было невозможно, ваш покорнейший слуга пусть даже отнюдь не успел прикрыться рукой равно стукнулся головой что касается рулевое колесо. Потом во оцепенении выпрямился. Голова гудела, вроде барабан, с носа текла кровь. Швейцар стоял передо мной:

– Хочешь единаче раз, малейший пьяный утопленника? Я враз оценил близкие шансы. Ничего не позволяется было сделать. Этот фигура был крепче меня. Чтобы расплатиться ему, ваш покорный слуга повинен был воздействовать неожиданно. Бить изо механизмы моя особа никак не был способным – тумак неграмотный имел бы силы. А сей поры мы выбрался бы для тротуар, возлюбленный трикраты успел бы повалить меня. Я посмотрел бери него. Он дышал ми на рыло пивным перегаром:

– Еще удар, да твоя одалиска – вдова.

Я смотрел в него, безграмотный шевелясь, уставившись во сие широкое, здоровое лицо. Я пожирал его глазами, видел, куда как нужно бить, негодование сковало меня, словно бы лед. Я сидел неподвижно, видел его мурло чрезмерно близко, жирно будет отчетливо, что через увеличительное стекло, отдельный волос щетины, красную, обветренную, пористую кожу…

Сверкнула шлем полицейского.

– Что в этом месте случилось?

Швейцар услужливо вытянулся:

– Ничего, властелин полицейский.

Он посмотрел нате меня.

– Ничего, – сказал я.

Он переводил соображение не без; швейцара получай меня:

– Но так-таки вас во крови.

– Ударился. Швейцар отступил сверху поступок назад. В его глазах была подленькая усмешка. Он думал, зачем аз многогрешный боюсь настучать получи него.

– Проезжайте. – сказал полицейский.

Я дал голубой огонь равным образом поехал назад сверху стоянку.


* * *

– Ну равно внешность у тебя, – сказал Густав.

– Только нос, – ответил мы равным образом рассказал по отношению случившемся.

– Ну-ка, пойдем со мной во трактир, – сказал Густав. – Недаром моя персона во времена оны был санитарным ефрейтором. Какое пакость атаковать сидячего! – Он повел меня нате кухню, попросил льдом да обрабатывал меня от полчаса. – И следа отнюдь не останется, – заявил он.

Наконец спирт кончил.

– Ну, а не без; черепком по образу дело? Все на порядке? Тогда ке будем растеривать времени.

Вошел Томми.

– Большой портье с дансинга «Вииета»? Вечно дерется, тем да известен. К сожалению, ему сызнова десятая спица никак не надавал.

– Сейчас получит, – сказал Густав.

– Да, же с меня, – добавил я.

военный советник кисло посмотрел возьми меня:

– Пока твоя милость вылезешь с машины…

– Я сделано придумал прием. Если у меня неграмотный выйдет, беспричинно твоя милость во всяком случае невыгодный опоздаешь.

– Ладно.

Я участок фуражку Густава, равным образом наша сестра сели на его машину, с тем вахтер неграмотный понял сразу, во нежели дело. Так тож иначе, бессчетно симпатия бы малограмотный увидел – на переулке было конец темно.

Мы подъехали. Около «Винеты» невыгодный было ни души. военный советник выскочил, держа во руке бумажку во двадцать марок:

– Черт возьми, недостает мелочи! Швейцар, ваша сестра неграмотный можете разменять? Марка семьдесят сообразно счетчику? Уплатите, пожалуйста.

Он притворился, ась? направляется на кассу. Швейцар подошел ко мне, кашляя, да сунул ми марку пятьдесят. Я продолжал сохранять вытянутую руку.

– Отчаливай! – буркнул он. – Отдай остаток, грязная собака! – рявкнул я.

На подождите спирт окаменел.

– Послушай, – бесшумно сказал он, облизывая губы, – твоя милость до этих пор целый ряд месяцев будешь сокрушаться касательно чем об этом! – Он размахнулся. Этот подзатыльник был в силах бы отобрать меня сознания. Но аз многогрешный был начеку. Повернувшись, пишущий эти строки пригнулся, да мироед налетел со токмо маху сверху острую стальную цапфу отправной ручки, которую ваш покорнейший слуга неприметно держал во левой руке. Вскрикнув, консьерж отскочил взад равным образом затряс рукой. Он шипел ото боли, в качестве кого паровая машина, да стоял вот огульно рост, кроме всякого прикрытия.

Я вылетел с машины.

– Узнаешь? – чуть слышно прорычал автор равным образом ударил его во живот.

Он свалился. военный советник стоял у входа. Подражая судье получи ринге, симпатия начал считать:

– Раз, два… три…

При счете «пять» сторож поднялся, по правилам стеклянный. Как да раньше, ваш покорный слуга видел прежде лицом его лицо, паки сие здоровое, широкое, глупое, подлое лицо; ваш покорный слуга видел его всего, здорового, сильного парня, свинью, у которой отродясь невыгодный будут больные легкие; равно снег получай голову ваш покорнейший слуга почувствовал, по образу красноватый мираж застилает ми ядро равным образом глаза, моя особа кинулся сверху него да принялся его избивать. Все, что такое? накопилось закачаешься ми ради сии отрезок времени равным образом недели, автор вбивал на сие здоровое, широкое, мычащее лицо, непостоянно меня безвыгодный оттащили…

– С ума сошел, забьешь насмерть!.. – крикнул Густав.

Я оглянулся. Швейцар прислонился ко стене. Он истекал кровью. Потом возлюбленный согнулся, упал и, верно огромное блестящее насекомое, пополз на своей роскошной ливрее нате четвереньках для входу.

– Теперь симпатия малограмотный поспешно довольно драться, – сказал Густав. – А безотлагательно нуте быстро отсюда, доколе пусто да Это еще называется тяжелым телесным повреждением.

Мы бросили деньжата получи и распишись мостовую, сели на машину равно поехали.

– У меня равно как соглашаться кровь? – спросил я. – Или сие моя персона об него замарался?

– Из носу ещё капает, – сказал Густав. – Он тонко навесил тебе слева.

– А автор этих строк да малограмотный заметил.

военный советник рассмеялся.

– Знаешь, – сказал я, – ми безотлагательно значительно лучше.

XVIII

Наше таксомотор стояло пизда баром. Я вошел туда, ради подменить Ленца, одолжить у него документы равным образом ключи. Готтфрид вышел со мной.

– Какие ноне доходы? – спросил я.

– Посредственные, – ответил он. – То ли усердствовать целый ряд развелось такси, ведь ли усердствовать скудно пассажиров… А у тебя как?

– Плохо. Всю Никс ради рулем, равным образом даже если двадцати марок невыгодный набрал.

– Мрачные времена! – Готтфрид поднял брови. – Сегодня ты, наверно, невыгодный архи торопишься?

– Нет; а с какой радости твоя милость спрашиваешь?

– Не подвезешь ли?.. Мне недалеко.

– Ладно.

Мы сели.

– А куда ни на есть тебе? – спросил я.

– К собору.

– Что? – переспросил я. – Не ослышался ли я? Мне показалось, твоя милость сказал, ко собору.

– Нет, родом мой, твоя милость отнюдь не ослышался. Именно ко собору!

Я удивленно посмотрел получи и распишись него.

– Не удивляйся, а поезжай! – сказал Готтфрид.

– Что ж, давай.

Мы поехали.

Собор находился на старой части города, сверху открытой площади, кругом которой стояли у себя священнослужителей. Я остановился у главного портала.

– Дальше, – сказал Готтфрид. – Объезжай кругом. Он попросил меня застопориться у входа не без; обратной стороны равным образом вышел.

– Ну, дай тебе бог! – сказал я. – Ты, кажется, хочешь исповедоваться.

– Пойдем-ка со мной, – ответил он.

Я рассмеялся:

– Только далеко не сегодня. Утром ваш покорнейший слуга еще помолился. Мне сего хорош возьми вполне день.

– Не болтай чушь, детка! Пойдем! Я буду великодушен да покажу тебе кое-что.

С любопытством мы последовал вслед ним. Мы вошли путем маленькую плита равно очутились на крытой монастырской галерее. Длинные магазин арок, покоившихся нате серых гранитных колоннах, окаймляли садик, создавая важный прямоугольник. В середине возвышался выветрившийся чертогон из распятым Христом. По сторонам были каменные барельефы, изображавшие терзания крестного пути. Перед каждым барельефом стояла старуха скамья про молящихся. Запущенный огород и лес разросся буйным цветением.

Готтфрид показал ми до некоторой степени огромных кустов белых равно красных роз:

– Вот, смотри! Узнаешь?

Я остановился во изумлении.

– Конечно, узнаю, – сказал я. – Значит, тогда твоя милость снимал родной урожай, архаичный храмный ворюга!

За неделю перед того Пат переехала ко женщина Залевски, да раз в вечернее время Ленц прислал ей от Юппом большой связка роз. Цветов было круглым счетом много, зачем Юппу пришлось занести их на двоечка приема. Я ломал себя голову, гадая, идеже Готтфрид был в силах их раздобыть. Я знал его тезис – вовек безграмотный закупать цветы. В городском парке автор таких роз отнюдь не видел.

– Это идея! – сказал пишущий эти строки одобрительно. – До этою нужно было додуматься!

Готтфрид ухмыльнулся:

– Не сад, а настоящая золотая жила!

Он маэстозо положил ми руку возьми плечо:

– Беру тебя на долю! Думаю, в настоящее время тебе сие пригодится!

– Почему собственно теперь? – спросил я.

– Потому в чем дело? урбанистический сквер изрядно чрезвычайно опустел. А чай возлюбленный был твоим единственным источником, далеко не где-то ли?

Я кивнул.

– Кроме того, – продолжал Готтфрид, – твоя милость об эту пору вступаешь на период, если проявляется непохожесть в обществе мещанин равно кавалером. Чем длительнее мещанин живет вместе с женщиной, тем симпатия не в таковский степени внимателен ко ней. Кавалер, напротив, постоянно сильнее внимателен. – Он ес объёмистый мание рукой. – А со таким садом твоя милость можешь бытовать совсем потрясающим кавалером.

Я рассмеялся.

– Все сие хорошо, Готтфрид, – сказал я. – Ну, а неравно моя персона попадусь? Отсюда архи плохо удирать, а набожные семя скажут, что-нибудь моя персона оскверняю священное месте.

– Мой по пути мальчик, – ответил Ленц. – Ты после этого знаешь кого-нибудь? После войны семя стали ступать нате политические собрания, а далеко не во церковь. Это было верно.

– А наравне фигурировать из пасторами? – спросил я.

– Им прежде цветов обстоятельства нет, а то дендрарий был бы возделан лучше. А гоподь Жизнедавец довольно токмо рад, зачем твоя милость доставляешь кому-то удовольствие. Ведь спирт собственный парень.

– Ты прав! – Я смотрел для огромные, старые кусты. – На ближайшие недели автор этих строк обеспечен!

– Дольше. Тебе повезло. Это адски устойчивый, долгоцветущий племя роз. Дотянешь узел поперед сентября. А позднее пойдут астры равно хризантемы. Пойдем, покажу, где.

Мы форвард за саду. Розы пахли одуряюще. Как гудящее облако, от цветка бери огонек перелетали рои пчел.

– Посмотри сверху пчел, – сказал пишущий эти строки равно остановился. – Откуда они взялись во центре города? Ведь под рукой вышел ульев. Может быть, пасторы разводят их в крышах своих домов?

– Нет, братец мой, – ответил Ленц. – Голову даю наотрез, сколько они прилетают из какого-нибудь крестьянского двора. Просто они неплохо знают особый путь… – дьявол прищурил глаза, – а ты да я смотри далеко не знаем…

Я повел плечами:

– А может быть, знаем? Хоть ничтожный сегмент пути, а знаем. Насколько возможно. А твоя милость вы нет?

– Нет. Да равным образом видеть безграмотный хочу. Когда вкушать цель, дни становится мещанской, ограниченной.

Я посмотрел бери башню собора. Шелковисто-зеленым силуэтом высилась симпатия нате фоне голубого неба, без меры бабушка равным образом спокойная. Вокруг нее вились ласточки.

– Как в этом месте тихо, – сказал я.

Ленц кивнул:

– Да, старик, тут, собственно, да начинаешь понимать, ась? тебе далеко не хватало всего лишь одного, ради останавливаться хорошим человеком, – времени. Верно пишущий эти строки говорю?

– Времени равным образом покоя, – ответил я. – Покоя в свой черед невыгодный хватало.

Он рассмеялся:

– Слишком поздно! Теперь ремесло дошло сейчас перед того, ась? ничегонеделание стал бы невыносим. А благодаря тому пошли! Опять окунемся на грохот.


* * *

Я отвез Готтфрида равным образом возвращался получи и распишись стоянку. По пути автор этих строк проехал мимо кладбища. Я знал, сколько Пат лежит на своем шезлонге получи и распишись балконе, равным образом дал небольшую толику гудков. Но возлюбленная отнюдь не показалась, равно мы поехал дальше. Зато задолго моя особа увидел хозяйка Хассе. В развевающейся пелерине с шелковой тафты симпатия проплыла по улицы да скрылась следовать углом. Я поехал вслед ней, так чтобы спросить, невыгодный могу ли ваш покорный слуга домчать ее куда-нибудь. Но у перекрестка заметил, вроде симпатия села во стоявший из-за поворотом лимузин, хватит потертый мерсюк выпуска двадцать третьего года. Машина шелковица а тронулась. За рулем сидел отрок из носом, похожим держи утячий клюв. На нем был узорный в клетку костюм. Довольно протяжно моя особа смотрел следом удаляющемуся лимузину. Так гляди в чем дело? получается, эпизодически дева непрерывно сидит на флэту во одиночестве. Размышляя об этом, ваш покорный слуга приехал получай стоянку равно пристроился во очередь других такси.

Солнце накалило крышу. Машины куда не торопясь подвигались вперед. Меня охватила дремота, равным образом автор этих строк старался уснуть. Но образ-складень жена Хассе никак не переставал меня тревожить. Правда, у нас целое было по-другому, только все же во конце концов Пат равным образом сидела всё праздник на дому одна.

Я сошел получай тротуарчик равно направился вперед, ко машине Густава.

– На, выпей, – предложил некто мне, протягивая термос. – Великолепный ледяной напиток! Собственное находка – кофеек со льдом. Держится во таком виде часами, быть все одинаково какой жаре. Знай, зачем военный советник – опытный человек!

Я выпил стаканчик холодного кофе.

– Уж буде твоя милость эдакий практичный, – сказал я, – расскажи мне, нежели дозволено взять женщину, при случае симпатия долго сидит одна.

– Да все же сие приближенно просто! – военный советник посмотрел получи меня со видом превосходства.

– Ты, право, чудак, Роберт! Нужен малолеток другими словами собака! Нашел проблему! Задал бы ми урок потруднее.

– Собака! – повторил автор этих строк удивленно. – Конечно же, бес возьми, нужна собака! Верно говоришь! С собакой отроду отнюдь не будешь одинок!

Я предложил ему сигарету.

– Послушай, а твоя милость ненамеренно малограмотный знаешь, идеже бы ее раздобыть? Ведь во ваша период вслед пса втридорога безграмотный возьмут.

военный советник от упреком покачал головой: – Эх, Роберт, твоя милость в самом деле до нынешний поры отнюдь не знаешь, который ваш покорнейший слуга залежь пользу кого тебя! Мой наступающий тестюшка – второстепенный птица союза владельцев доберман-пинчеров! Конечно, достанем тебе молодого кобелька, равно ажно бесплатно. Лучших кровей. Есть у нас полдюжины щенят. Их бабенька медалистка, Герта ореол дер Тоггенбург.

военный советник был везучим человеком. Отец его невесты малограмотный только лишь разводил доберманов, хотя был вновь да трактирщиком владельцем «Новой кельи»; самочки обрученица держала плиссировочную мастерскую. военный советник жил припеваючи. Он за так ел равно пил у тестя, а смотренка стирала да гладила его рубашки. Он невыгодный торопился вместе с женитьбой, – фактически о ту пору ему самому пришлось бы радеть об всем.

Я объяснил Густаву, сколько доберман ми малограмотный нужен. Он больно велик, безусловно равным образом природа у него ненадежный. военный советник подумал вместе с минутку да сказал:

– Пойдем со мной. Выясним положение. Есть у меня что-нибудь в примете. Только твоя милость помалкивай да неграмотный мешай.

– Хорошо.

Он привел меня для маленькому магазину. В витрине стояли аквариумы, затянутые водорослями. Две понурые морские свинки сидели во ящике. В клетках, висевших только бокам, энергично метались кайфовый целое стороны чижики, снегири да канарейки.

К нам вышел чуточный ноги колесом индивидуальность на коричневом вязаном жилете. Водянистые глаза, выцветшее харя равно какой-то осветительный прибор взамен носа. Словом, немаленький вздыхатель пива равно шнапса.

– Скажи-ка, Антон, в качестве кого поживает Аста? – спросил Густав.

– Второй суперприз равно честной вознаграждение во Кельне, – ответил Антон.

– Какая подлость! – возмутился Густав. – Почему малограмотный первый?

– Первый они дали Удо Бланкенфельсу, – пробурчал Антон.

– Вот хамство! Жулье!..

Сзади по-под стойкой скулили равно тявкали щенки. военный советник прошел вслед стойку, взял вслед за шкирка двух маленьких терьеров да принес их. В его левой руке болтался бело-черный щенок, на правой – красновато-коричневый. Незаметно некто встряхнул щенка на правой руке. Я посмотрел нате него: да, настоящий подойдет. Щенок был очарователен, настоящая игрушка. Прямые ножки, квадратное тельце, прямоугольная головка, умные наглые глазки. военный советник опустил кутенок получи и распишись пол.

– Смешная помесь, – сказал он, показывая сверху красновато-коричневого. – Где твоя милость его взял?

Антоний прошел слух получил его через какой-то дамы, уехавшей равно Южную Америку. военный советник разразился издевательским хохотом. Антоний обиделся равным образом достал родословную, восходившую ко самому Ноеву ковчегу. военный советник осмотрительно махнул рукой равным образом начал лупиться черно-белого щенка. Антоний потребовал сто марок следовать коричневого. военный советник предложил пять. Он заявил, который ему неграмотный нравится прадед, да раскритиковал шлейф да уши. Другое мастерство черно-белый, – этот, мол, безупречен.

Я стоял во углу равно слушал. Вдруг неизвестно кто дернул мою шляпу. Я удивленно обернулся. Маленькая желтая обезьянка со печальным личиком сидела, сгорбившись, во углу сверху штанге. У нее были черные круглые тараньки да озабоченный старушечий рот. Кожаный ремень, пришпиленный для цепи, опоясывал брюшко. Маленькие черные ручки пугали своим человеческим видом.

Я стояч неподвижно. Обезьянка черепашьим ходом подвигалась ко ми за штанге. Она неотрывно смотрела держи меня, кроме недоверия, хотя каким-то странным, сдержанным взглядом. Наконец осторожненько протянула первым долгом ручонку. Я сунул ей палец. Она хоть сколько-нибудь отпрянула назад, же позже взяла его. Ощущение прохладной детской ручки, стиснувшей ми палец, было странным. Казалось, почто во этом скрюченном микроцит заключен несчастный, безъязычный человечек, кой хочет спастись. Я малограмотный был способным протяжно бросить взгляд во сии глаза, полные смертельной тоски.

Отдуваясь, военный советник вынырнул изо чащи родословных дерев:

– Значит, договорились, Антон! Ты получишь после него щенка-добермана, потомица Герты. Лучшая договор во твоей жизни! – Потом некто обратился ко мне: – Возьмешь его мгновенно не без; собой?

– А как долго некто стоит?

– Нисколько. Он обменен держи добермана, которого пишущий эти строки подарил тебе раньше. Предоставь Густаву обрабатывать такие дела! военный советник – юноша высшей пробы! Золото!

Мы договорились, сколько ваш покорнейший слуга зайду вслед за собачкой потом, позднее работы. – Ты на состоянии понять, что такое? не ась? иное твоя милость без дальних разговоров приобрел? – спросил меня военный советник для улице. – Это а недюжинный экземпляр! Ирландский терьер! Ни одного изъяна. Да до этих пор генеалогия во придачу. Ты безвыгодный смеешь ажно впериться держи него, холоп божий! Прежде нежели подать голос не без; этой скотинкой, твоя милость надо ей гнусно поклониться.

– Густав, – сказал я, – твоя милость оказал ми архи большую услугу. Пойдем равно выпьем самого старого конъяку, какой-либо всего найдется.

– Сегодня неграмотный могу! – заявил Густав. – Сегодня у меня должна существовать верная рука. Вечером иду на гимнастический организация дуться на кегли. Обещай, аюшки? пойдешь тама со мной как-нибудь. Очень приличные люди, очищать пусть даже обер-постсекретарь.

– Я приду, – сказал я. – Даже неравно после этого неграмотный короче обер-постсекретаря.


* * *

Около шести автор вернулся на мастерскую. Кестер ждал меня:

– Жаффе звонил по прошествии обеда. Просил, воеже твоя милость позвонил ему.

У меня сверху мгновенье остановилось дыхание.

– Он сказал что-нибудь, Отто?

– Нет, ни плошки особенного. Сказал только, который принимает у себя перед пяти, а следом поедет во больницу Святой Доротеи. Значит, то есть тама тебе равным образом потребно позвонить.

– Хорошо.

Я сделай так на контору. Было тепло, хоть душно, хотя меня знобило, равным образом телефонная трубка дрожала на моей руке.

– Глупости все, – сказал моя особа равно покрепче ухватился вслед бок стола.

Прошло что песку в море времени, доколь пишущий эти строки услышал гик Жаффе.

– Вы свободны? – спросил он.

– Да.

– Тогда приезжайте сразу. Я до настоящий поры побуду после этого со часок.

Я хотел поспрашивать его, неграмотный произошло ли что-нибудь вместе с Пат, а у меня шлепало никак не повернулся.

– Хорошо, – сказал я. – Через цифра минут буду. Я повесил трубку, вновь снял ее равно позвонил домой. К телефону подошла горничная. Я попросил вскричать Пат. – Не знаю, на флэту ли она, – нахмуренно сказала Фрида. – Сейчас посмотрю.

Я ждал. Моя башка отяжелела, рожа горело. Ожидание казалось бесконечным. Потом во трубке послышался шелест равно гик Пат:

– Робби?

На не уходите автор закрыл глаза.

– Как поживаешь, Пат?

– Хорошо. Я перед этих пор сидела для балконе равно читала книгу. Очень волнующая.

– Вот как, волнующая книга… – сказал я. – Это хорошо. Я хотел тебе сказать, аюшки? нынче приду на дом малость попозже. Ты сейчас прочитала свою книгу?

– Нет, моя особа для самой середине. Еще предостаточно получи малость часов.

– Ну, о ту пору мы кардинально успею. А твоя милость читай пока.

Я уже маленько посидел на конторе. Потом встал.

– Отто, – сказал я, – позволено позаимствовать «Карла»?

– Конечно. Если хочешь, аз многогрешный поеду из тобой. Мне тогда нечему делать.

– Не стоит. Ничего далеко не случилось. Я сделано звонил домой.

«Какой свет, – подумал я, при случае „Карл“ вырвался получай улицу, – каковой мистический парадный аристократия по-над крышами! Как полна равно чудесна жизнь!»


* * *

Мне пришлось погодить Жаффе малость минут. Сестра провела меня во маленькую комнату, идеже были разложены старые журналы. На подоконнике стояло ряд цветочных горшков не без; вьющимися растениями. Вечно повторяющаяся картина: постоянно те но журналы на коричневых обложках, весь те а печальные вьющиеся растения; их позволено узнать лишь во приемных врачей равным образом на больницах.

Вошел Жаффе. На нем был холодный белоснежный халат. Но, нет-нет да и симпатия подсел ко мне, моя персона заметил получи внутренней стороне правого рукава маленькое ярко-красное пятнышко. В своей жизни пишущий эти строки видел беда сколько крови, хотя сие крохотное пятнышко потрясло меня сильнее, нежели всё-таки виденные прежде, во всем пропитанные кровью повязки. Мое бодрое настрой исчезло.

– Я обещал вас разгласить что касается здоровьечко фройляйн Хольман, – сказал Жаффе. Я кивнул равно уставился сверху пеструю плюшевую скатерть. Я разглядывал соединение шестиугольников, нелепо решив относительно себя, что такое? всё-таки хорэ хорошо, кабы автор этих строк безвыгодный оторву зыркалки ото узора равно безграмотный моргну ни разу, в эту пору Жаффе безвыгодный заговорит снова.

– Два возраст тому отворотти-поворотти возлюбленная провела цифра месяцев на санатории. Об этом вам знаете?

– Нет, – сказал я, продолжая впериться получи скатерть.

– Тогда ей из чего явствует лучше. Теперь моя особа жуть отзывчиво осмотрел ее. Этой по зиме симпатия хоть лопни должна паки полететь туда. Она безвыгодный может не утрачиваться здесь, во городе.

Я всё-таки уже смотрел сверху шестиугольники. Они начали гибнуть да заплясали.

– Когда? – спросил я.

– Осенью. Не дальше конца октября.

– Значит, сие безвыгодный было случайным кровотечением?

– Нет.

Я поднял глаза.

– Мне еле ли желательно вы говорить, – продолжал Жаффе, – что такое? близ этой болезни ни аза не позволяется предвидеть. Год обратно ми казалось, мнимый слушание остановился, наступила инкапсюляция, равным образом допускается было предположить, сколько дом закрылся. И таково же, в качестве кого а поуже что-л. делает эксплуатация по непредвиденным обстоятельствам возобновился, спирт может столько а внезапно приостановиться. Я сие говорю неспроста, – болячка впрямь такова. Я непосредственно был свидетелем удивительных исцелений.

– И ухудшений?

Он посмотрел бери меня:

– Бывало, конечно, равным образом так.

Он начал пояснять ми подробности. Оба легких были поражены, правое меньше, левое сильнее. Потом симпатия нажал кнопку звонка. Вошла сестра.

– Принесите муж портфель, – сказал он.

Сестра принесла портфель. Жаффе извлек с шуршащих конвертов двоечка больших рентгеновских снимка равным образом поднес для планета для окну:

– Так вы хорэ отличается как небо через земли видно.

На прозрачной серой пластинке пишущий эти строки увидел позвоночник, лопатки, ключицы, плечевые суставы да пологие дуги ребер. Но моя особа видел лишше – мы видел скелет. Темный равным образом призрачный, дьявол выделялся средь бледных теней, сливавшихся возьми фотопленке. Я видел глиста в скафандре Пат. Скелет Пат. Жаффе указал ми пинцетом держи отдельные силуэт равным образом затемнения да объяснил их значение. Он малограмотный заметил, в чем дело? ваш покорнейший слуга сильнее далеко не слушаю его. Теперь сие был всего лишь ученый, любивший вескость равно точность. Наконец возлюбленный повернулся ко мне:

– Вы меня поняли?

– Да, – сказал я.

– Что со вами? – спросил он.

– Ничего, – ответил я. – Я как бы плохо вижу.

– Ах, чисто что. – Он поправил очки. Потом возлюбленный вложил снимки инверсно во конверты равным образом проницательно посмотрел получай меня. – Не предавайтесь бесполезным размышлениям.

– Я сего да отнюдь не делаю. Но который вслед за осужденный ужас! Миллионы людей здоровы! Почему а симпатия больна?

Жаффе помолчал немного.

– На сие ни одна душа вы безвыгодный даст ответа, – сказал спирт затем.

– Да, – воскликнул я, прохваченный негаданно горьким, бессильным бешенством, – сверху сие ни одна душа безвыгодный даст ответа! Конечно, как можно! Никто неграмотный может поплатиться из-за муку да смерть! Проклятье! И так например бы что-нибудь позволительно было сделать!

Жаффе бесконечно смотрел бери меня.

– Простите меня, – сказал я, – хотя мы малограмотный могу себя обманывать. Вот во нежели поголовно ужас.

Он до сей времени пока что смотрел нате меня.

– Есть у вам одну крошку времени? – спросил он.

– Да, – сказал я. – Времени у меня достаточно. Он встал:

– Мне нужно об эту пору произвести вечорошний обход. Я хотел бы, воеже ваша сестра вперед со мной. Сестра даст вас халат. Для пациентов вам будете моим ассистентом.

Я неграмотный понимал, почему некто хотел; так автор этих строк взял халат, доставленный ми сестрой.


* * *

Мы шли до длинным коридорам. Широкие окна светились розоватым вечерним сиянием. Это был мягкий, приглушенный, целиком и полностью не верится парящий свет. В раскрытые окна лился смрад цветущих лип.

Жаффе открыл одну с дверей. В носишко ударил удушливый, миазматический запах. Женщина не без; чудесными волосами цвета старинного золота, нате которых с выражением переливались отсветы сумерек, расслабленно подняла руку. Благородный чело суживался у висков. Под глазами начиналась повязка, доходившая накануне рта. Жаффе рассудительно удалил ее. Я увидел, почто у женский пол не имеется носа. Вместо него зияла кровавая рана, покрытая струпьями, багровокрасная, от двумя отверстиями посередине. Жаффе опять-таки наложил повязку.

– Хорошо, – сказал дьявол приветливо равно повернулся для выходу.

Он закрыл ради на вывеску дверь. В коридоре моя особа остановился получай постой да стал взглядывать получи вечернее небо.

– Пойдемте! —сказал Жаффе, направляясь для следующей комнате.

Мы услышали горячее прерывистое дуновенье больного, метавшегося на жару. На свинцовом лице сильный пол сильно проступали странные красные пятна. Рот был неограниченно открыт, тараньки выкатились, а шуршики суетливо двигались до одеялу. Он был безо сознания. У кровати сидела единомышленница равным образом читала. Когда Жаффе вошел, возлюбленная отложила книгу равно поднялась. Он посмотрел нате температурный лист, показывавший со всей полнотой мешок градусов, да покачал головой:

– Двустороннее подопревание легких выгода плеврит. Вот поуже неделю борется со смертью, во вкусе бык. Рецидив. Был почитай здоров. Слишком спозаранку вышел нате работу. Жена да четверо детей. Безнадежно.

Он выслушал дух равным образом проверил пульс. Сестра, помогая ему, уронила книгу для пол. Я поднял ее, – сие была поваренная книга. Руки больного непрерывно, как бы пауки, сновали до одеялу. Это был одиночный звук, нарушавший тишину.

– Останьтесь на этом месте получай ночь, сестра, – сказал Жаффе.

Мы вышли. Розовый заход стал ярче. Теперь его планета заполнял поголовно коридор, по образу облако.

– Проклятый свет, – сказал я.

– Почему? – спросил Жаффе.

– Несовместимые явления. Такой западное направление – равным образом целый текущий страх.

– Но они существуют, – сказал Жаффе.

В следующей комнате лежала женщина, которую доставили днем. У нее было тяжелое ботулизм вероналом. Она хрипела. Накануне произошел горевой происшествие из ее мужем – видоизменение позвоночника. Его привезли на флэт во полном сознании, да дьявол надсадно кричал. Ночью спирт умер.

– Она выживет? – спросил я. – Вероятно.

– Зачем?

– За последние годы у меня было высшая оценка подобных случаев, – сказал Жаффе. – Только одна пациентка ещё раз пыталась отравиться. Из остальных двум снова-здорово вышли замуж.

В комнате недалеко лежал старик вместе с параличом двенадцатилетней давности. У него была восковая кожа, жиденькая черная бородка да архи большие, спокойные глаза.

– Как себя чувствуете? – спросил Жаффе.

Больной нашел серо-буро-малиновый жест. Потом возлюбленный показал в окно:

– Видите, какое небо! Будет дождь, пишущий эти строки сие чувствую. – Он улыбнулся. – Когда пусть будет так дождь, кризис миновал спится.

Перед ним получай одеяле была кожаная шахматная пласт из фигурками сверху штифтах. Тут но лежала пачка газет да порядочно книг.

Мы айда дальше. Я видел молодую женщину от синими губами да дикими через ужаса глазами, целиком и полностью истерзанную тяжелыми родами; ребенка-калеку со тонкими скрюченными ножками да рахитичной головой; мужчину минус желудка; дряхлую старушку не без; совиным лицом, плакавшую оттого, зачем родные неграмотный заботились что касается ней, – они считали, зачем симпатия очень неторопливо умирает; слепую, которая верила, который вторично прозреет; сифилитического ребенка от кровавой сыпью равно его отца, сидевшего у постели; женщину, которой утречком ампутировали вторую грудь; до сей времени одну женщину от телом, искривленным с суставною ревматизма; третью, у которой вырезали яичники; рабочего из раздавленными почками.

Так автор шли с комнаты на комнату, равно хоть где было одно равно в таком случае но – стонущие, скованные судорогой тела, неподвижные, почитай угасшие тени, какой-то серпантин мучений, нескончаемая гора страданий, страха, покорности, боли, отчаяния, надежды, нужды; да любой раз, когда-когда следовать нами затворялась дверь, во коридоре нас заново встречал розоватый мир сего неземного вечера; разом в дальнейшем ужаса больничных палат сие нежное серовато-золотистое облако. И аз многогрешный никак не был в состоянии понять, чудовищная ли сие шпилька иначе непостижимое сверхчеловеческое утешение. Жаффе остановился у входа во операторный зал. Через матовое хрусталь двери лился ядовитый свет. Две сестры катили низкую тележку. На ней лежала женщина. Я уловил ее взгляд. Она инда безграмотный посмотрела в меня. Но сии зеницы заставили меня вздрогнуть, – столько было на них мужества, собранности равным образом спокойствия.

Лицо Жаффе показалось ми против всякого чаяния ужас усталым.

– Не знаю, чисто ли аз многогрешный поступил, – сказал он, – да было бы малосодержательно утолять вам словами. Вы бы ми просто-напросто неграмотный поверили. Теперь ваш брат увидели, что такое? многие с сих людей страдают сильнее, нежели Пат Хольман. У иных никак не осталось ничего, выключая надежды. Но превалирующая выживает. Люди становятся ещё абсолютно здоровыми. Вот сколько моя персона хотел вы показать.

Я кивнул.

– Вы поступили правильно, – сказал я.

– Девять парение отдавать умерла моя жена. Ей было двадцать отлично лет. Никогда безграмотный болела. От гриппа. – Он маленечко помолчал. – Вы понимаете, для чего автор этих строк вы сие говорю?

Я сызнова кивнул.

– Ничего не позволяется уметь наперед. Смертельно недужный персона может испить чашу здорового. Жизнь – архи странная штука. – На его лице прямо обозначились морщины. Вошла христова невеста да шепнула отчего-то ему возьми ухо. Он выпрямился да кивком головы указал получи и распишись операторный зал. – Мне нужно туда. Не показывайте Пат своего беспокойства. Это превыше всего. Сможете?

– Да, – сказал я.

Он пожал ми руку равно на сопровождении сестры борзо прошел помощью стеклянную портун на живо хорошо освещенный известково-белый зал.

Я долго трогай книзу в области лестнице. Чем вверх автор этих строк спускался, тем становилось темнее, а нате втором этаже сделано горел лепиздрический свет. Выйдя для улицу, аз многогрешный увидел, что получи горизонте который раз вспыхнули розоватые сумерки, можно подумать сварог в глубину вздохнуло. И зараз но разрумянившийся аристократия исчез, равно кругозор стал серым.


* * *

Какое-то минута ваш покорнейший слуга сидел вслед рулем неподвижно, уставившись во одну точку. Потом собрался из мыслями да поехал противоположно на мастерскую. Кестер ожидал меня у ворот, Я поставил машину вот патио равно вышел. – Ты сделано знал об этом? – спросил я.

– Да. Но Жаффе лично хотел тебе сказать.

Кестер взглянул ми во лицо.

– Отто, моя особа невыгодный голышка да понимаю, зачем покамест безвыгодный целое потеряно. Но теперь на нокаут глядя мне, вероятно, короче бедственно малограмотный сморозить себя, разве автор останусь от Пат наедине. Завтра бросьте легче. Переборю себя. Не устроиться ли нам пока куда-нибудь по всем статьям вместе?

– Конечно, Робби. Я еще подумал об этом равным образом предупредил Готтфрида.

– Тогда дай ми сызнова крата «Карла». Поеду домой, заберу Пат, а потом, вследствие часок, заеду вслед за вами.

– Хорошо.

Я уехал. На Николайштрассе вспомнил что касается собаке. Развернулся да поехал из-за ней.

Лавка безвыгодный была освещена, а портун была открыта. Тоня сидел на глубине помещения нате походной койке. Он держал во руке бутылку. От него несло, как бы ото водочного завода.

– Околпачил меня Густав! – сказал он.

Терьер запрыгал ми навстречу, обнюхал равно лизнул руку. Его деньги глазищи мерцали на косом свете, падавшем не без; улицы. Тоня встал. Он вместе с трудом держался получи и распишись ногах равно беспричинно расплакался:

– Собачонка моя, в настоящий момент равным образом твоя милость уходишь… всё-таки уходит… Тильда умерла… Минна ушла… скажите-ка, равно что сие чтобы наша сестра живем сверху земле?

Только сего ми далеко не хватало! Он включил маленькую лампочку, загоревшуюся тусклым, безрадостным светом. Шорох черепах да птиц, низенький обрюзглый куверта во лавчонке.

– Толстяки – те знают, зачем… а скажите мне, для того чего, собственно, существует отечественный брат? Зачем ютиться нам, горемыкам?.. Скажите, сударь…

Обезьянка слезливо взвизгнула равно фанатично заметалась согласно штанге. Ее огромная малость прыгала объединение стене.

– Коко, – всхлипнул одинокий, наклюкавшийся во темноте человек, – ступай сюда, моего единственный! – Он протянул ей бутылку. Обезьянка ухватилась вслед за горлышко.

– Вы погубите животное, коли будете его поить, – сказал я. – Ну да пусть, – пробормотал он. – Годом значительнее получи цепи… годом меньше… безвыгодный всё-таки ли равно… единственный черт… сударь…

Собачка погода шемчет прижималась ко мне. Я пошел. Мягко перебирая лапками, гибкая да подвижная, возлюбленная побежала вблизи со мной для машине.

Я приехал до дому равным образом осторожный поднялся наверх, ведя собаку бери поводке. В коридоре остановился равным образом посмотрел на зеркало. Мое образина было таким, в качестве кого всегда. Я постучал во калитка для Пат, приоткрыл ее крошечку да впустил собаку. Сам а остался во коридоре, очень держа поводок, да ждал. Но за голоса Пат нечаянно раздался труба женщина Залевски:

– О боженька мой!

Облегченно вздохнув, автор заглянул во комнату. Я боялся всего первой минуты один на один вместе с Пат. Теперь ми выходит легко. Фрау Залевски была надежным амортизатором. Она величественно восседала у стола вслед чашкой кофе. Перед ней во каком-то мистическом порядке были разбросаны карты. Пат сидела рядом. Ее глазищи блестели, да возлюбленная скопидомно слушала предсказания.

– Добрый вечер, – сказал я, неожиданно повеселев.

– Вот спирт да пришел, – из достоинством сказала жена Залевски. – По короткой дорожке на парадный час… а недалеко черноголовый король.

Собака рванулась, прошмыгнула в лоне моих ног равным образом со громким лаем выбежала бери середину комнаты.

– Господи! – закричала Пат. – Да как-никак сие ирландский терьер!

– Восхищен твоими познаниями! – сказал я. – Несколько часов тому обратно моя особа сего до этих пор безграмотный знал.

Она нагнулась, равным образом терьер стремительно кинулся ко ней.

– Как его зовут, Робби?

– Понятия далеко не имею. Судя объединение прежнему владельцу, Коньяк, либо — либо Виски, alias что-нибудь во этом роде.

– Он принадлежит нам?

– Да, сколько одно живое творение может относиться другому.

Пат задыхалась ото радости.

– Мы назовем его Билли, ладно, Робби? Когда маменька была девочкой, у нее была моська Билли. Она ми нередко относительно ней рассказывала.

– Значит, автор этих строк хоть куда сделал, что такое? привел его? – спросил я. – А возлюбленный чистоплотен? – забеспокоилась немка Залевски.

– У него источник что у князя, – ответил я. – А князья чистоплотны.

– Пока они маленькие… А почем ему?..

– Восемь месяцев. Все одинаково почто шестнадцать планирование ради человека.

– А по-моему, возлюбленный невыгодный чистоплотен, – заявила жена Залевски.

– Его нетрудно потребно вымыть, смотри равно все.

Пат встала равно обняла госпожа Залевски после плечи. Я обмеривание с удивления.

– Я сыздавна ранее мечтала касательно собаке, – сказала она. – Мы можем его отстать здесь, правда? Ведь вам ни ложки никак не имеете против?

Матушка Залевски смутилась на стержневой крат не без; тех пор, равно как моя персона ее знал.

– Ну в чем дело? ж… пес из ним остается… – ответила она. – Да равно картеж были такие. Король приносит на помещение сюрприз.

– А во картах было, аюшки? наш брат тазы теперича вечером? – спросил я.

Пат рассмеялась:

– Этого я снова безграмотный успели узнать, Робби. Пока да мы от тобой лишь касательно тебе гадали.

Фрау Залевски поднялась равным образом собрала карты:

– Можно им верить, дозволительно равно отнюдь не верить. А дозволено верить, же наоборот, на правах недвижимый Залевски. У него постоянно по-над беспричинно называемым жидким элементом была пиковая девятка… а опять-таки сие дурное предзнаменование. И во возлюбленный думал, ась? повинен принимать меры предосторожности воды. А целое занятие было на шнапсе да пильз